«Сефер а-зихронот» глава 62
| Эта страница находится на проверке из-за опасения нарушения авторских прав. |
| Можно провести обсуждение или загрузить разрешение на копирование на странице обсуждения. |
Паруш из Дубровно
Барух, которому Провидение предназначило быть отцом рабби Шнеура-Залмана, Алтер Ребе, основателя хасидизма Хабад, был тогда ещё молодым юношей. Вместе с тем он уже давно знал истинный смысл слов «От всех учителей моих я набирался разума» и с жаждой поглощал всё, что слышал из уст людей и узнавал из книг.
Так он достиг ступени, на которой был способен, и действительно стремился, понять и правильно оценить различные методы, в изучении Торы и в служении Творцу, которые действовали в еврействе. Поэтому большое впечатление произвели на него рассказы, которые он слышал о различных праведниках, и особенно о тех, кто тайно или открыто шёл путём рабби Исраэля Бааль-Шем-Това, слава о котором дошла до ушей Баруха.
Те дни праздника Песах, в которые Барух гостил в доме Элиэзера-Реувена, кузнеца в Добромысли, послужили ему прекрасной возможностью слушать и размышлять о праведниках прошлого и настоящего и о методах в служении Творцу.
Вот он много услышал о Беште и его учениках из уст р. Ицхака-Шауля, зятя кузнеца, того, кто был сыном р. Нисана из Горок, одного из учеников Бешта и распространителей его учения, который тоже принадлежал к первым хасидам. Барух был взволнован. Из уст Шмуэля-Нахума, сына кузнеца, который был ешиботником, он слышал рассказы о праведниках, которые вели себя по другому методу в еврействе. У Баруха было много материала для мысли и размышления, и он делал сравнения и выводы.
Одним из рассказов, которые впечатлили его, был рассказ, который он услышал из уст Шмуэля-Нахума о паруше из Дубровно.
Это было, когда Шмуэль-Нахум поехал в Дубровно учиться в местной ешиве там. Ему надо было пройти экзамен, прежде чем его примут в ешиву, и до срока экзамена ему надо было ждать долгое время. Р. Авраам-Моше, шамес, посоветовал ему тем временем занять себе место в «синагоге старого паруша», которая находилась в «Холодном переулке» в Дубровно.
Придя в синагогу, Барух нашёл там паруша и престарелого праведника по имени р. Хаим. Сначала Шмуэль-Нахум думал, что синагога названа по имени этого паруша. Затем ему выяснилось, что бейт-мидраш древнее, чем годы жизни старого р. Хаима, и что паруш, по имени которого названо это место, принадлежал к прежнему поколению.
Дело было восемьдесят-девяносто лет назад. В Дубровно жил мальчик по имени Файвиш-Эних, который очень отличался своей богобоязненностью.
Файвишу-Эниху не удавалось учиться и знать много Торы, так как его способностей не хватало, чтобы справляться с трудными сугиями в море Талмуда. Но большую часть своего времени он посвящал произнесению Теилим с большим желанием и особой сладостью. Он много произносил Теилим со всё возрастающим воодушевлением и излиянием души.
Он был наделён приятным голосом, помимо того, что обладал крепким телом и красивой внешностью, и бейт-мидраш, в котором он сидел и произносил Теилим, оглашался звуком его чтения Теилим. Он произносил псалмы радостным голосом, и все чувствовали радость, которая была в его голосе. С другой стороны, когда он доходил до псалмов, в которых псалмопевец изливает горечь своей речи перед Владыкой мира, голос Файвиша-Эниха был проникнут горечью и мольбами, и все слушающие чувствовали, что их сердца разбиваются от скорби, и слёзы наполняли их глаза.
Когда Файвишу-Эниху исполнилось шестнадцать лет, он удалился от дел этого мира и перестал разговаривать с людьми. Он затыкал ноздри, чтобы до них не доходил запах еды, затыкал уши, чтобы не слышать звука разговоров людей, и завязывал глаза платком.
Книгу Теилим и молитвы он знал наизусть. В каждый из будних дней он постился и лишь вечером подкреплял своё сердце куском сухого хлеба и водой, чтобы поддержать свою душу. В святую ночь Шабата он делал кидуш на буханке хлеба и ел из неё немного больше, чем в будни, и так же в день Шабата. Больше этого он не вкушал даже в Шабат и праздник. Также он очень мало спал, насколько это было в его возможностях, и вообще делал всё, чтобы лишить своё тело всякого удовольствия. Несмотря на всё это, его тело было, к величайшему удивлению, здоровым и крепким, и также его внешность была приятной. Так он поступал много лет.
Его имя прославилось не только во всём Дубровно, но и во всех городах и местечках округи, и даже деревенские неевреи с восхищением говорили о молодом чтеце Теилим.
Недалеко от Дубровно было помещичье имение, которым управлял ненавистник Израиля. В голову этому притеснителю евреев пришла мысль устроить проделку с этим парушем, о котором говорят — тем, что он позаботится о том, чтобы его доставили силой в имение, где соберутся все люди имения, чтобы насмехаться над ним.
Он поручил, таким образом, одному из своих людей поехать в Дубровно и привезти с собой паруша. Однако едва посланец приблизился к бейт-мидрашу, в котором сидел паруш и произносил Теилим с великим воодушевлением, на него напали ужас и страх, и он не осмелился войти внутрь, голос паруша, который доносился из бейт-мидраша, когда он произносил Теилим с воодушевлением и двейкут — этого было достаточно, чтобы побудить его вернуться в страхе к своему господину помещику и сказать ему, что речь идёт о святом человеке, к которому невозможно подойти. Нет вообще места думать — заключил он — о посягательстве на честь праведника, и тем более не о том, чтобы привезти его силой в усадьбу.
Жестокий управляющий имением исполнился ярости: как может быть, что его слуга осмелился отказаться выполнить своё поручение привезти паруша в усадьбу? Он сразу велел дать строптивому слуге пятнадцать ударов публично, чтобы услышали и устрашились, и всякий его приказ будет исполняться без колебаний.
Всадники с трубами разъехались по округе и принесли приказ помещика, что всё население должно прийти, чтобы посмотреть на наказание посланца, который не выполнил своего поручения.
План управляющего имением был показать толпе, после того как закончится расправа со строптивым посланцем, что паруш не занимает у него никакого места и что, несмотря ни на что, ему удастся привезти его в имение, чтобы поиздеваться над ним.
Для этого он построил большой деревянный помост под открытым небом, на этом помосте должны были состояться в тот же день два зрелища на глазах у всех жителей, которых соберут со всей округи: сначала все увидят порку провинившегося слуги, а сразу после этого на помост приведут паруша, чтобы выставить его на посмеяние и поругание.
Слугу подняли на помост и привязали к толстому деревянному бревну, так что его голая спина была обращена к публике. Крепостные со специальными розгами, приготовленными заранее, начали порку, а писарь усадьбы стоял и считал удары: один, два, три, четыре.
Удары следовали один за другим: воздух рассекался ударом плетёного кнута, мощное эхо звука которого сливалось со звуком сильного удара, обрушивающегося на голое тело человека. Так — один за другим.
Как обычно в таких случаях, с первыми ударами видны красные полосы на теле, а сразу после этого начинают брызгать струи крови. Наказываемый тогда начинал горько кричать, плакать и просить пощады. Избиваемое тело дрожит как в лихорадке, а в конце зрелища истязаемый теряет сознание или даже испускает дух.
«Обычай» в таких случаях был тогда таков, что после того, как заканчивались удары, а «грешник» лежал, истекая кровью, избитый, измученный и без дыхания, он должен был ещё подползти из последних сил к помещику и поцеловать кожу его сапог. В большинстве случаев избитый оставался после исполнения наказания без сознания, а после того как его относили домой, он был прикован к постели дни и недели, пока ему не удавалось немного прийти в себя.
В случае со строптивым слугой все зрители были поражены, когда увидели, что все удары, которые он начал получать, не оставили никакого следа на его голой спине. На него обрушилось уже десять ударов, а красные полосы ещё не были видны. Тело слуги даже не шелохнулось и не двинулось от силы мощных ударов, которые обрушивались на него, как будто приговорённый не чувствовал никакой боли.
Что это значит? Может быть, розги слишком мягкие, или, может быть, у секущих крепостных недостаточно силы. Управляющий со своего возвышенного места велел принести новые розги и более могучих крепостных, которым было приказано обрушивать удары изо всех сил. Но всё это нисколько не помогло, и он получал удары, как будто они его не касались.
Когда число ударов было исполнено и наказанный слуга был освобождён от пут, он остался стоять на месте, как будто ничего не случилось. Он по собственной инициативе распростёрся на полу помоста и подполз к помещику, чтобы поцеловать его сапоги. Затем он встал и вернулся домой целым и невредимым.
Мысли публики не были заняты вопросом, как это случилось и что вызвало это, так как все с нетерпением ожидали следующего зрелища, чтобы увидеть, что случится с парушем, когда его приведут на помост, и помещик поступит с ним так, как часто поступали тогда помещики с несчастными евреями, которые служили жертвой их проделок, чтобы развлечь себя.
Ещё до этого управляющий послал в Дубровно пятерых всадников, над которыми был поставлен старший командир, и они получили строгий приказ привезти любой ценой паруша, даже если это будет сопряжено с применением силы.
Теперь, на помосте, управляющий имением, а с ним и вся публика, ожидал прибытия посланцев.
И вот вернулись посланцы — с пустыми руками.
Гнев помещика пылал в нём, как пламя огня.
Но у командира отряда всадников был в устах рассказ в оправдание.
