«Сефер а-зихронот» глава 43
| Эта страница находится на проверке из-за опасения нарушения авторских прав. |
| Можно провести обсуждение или загрузить разрешение на копирование на странице обсуждения. |
Кровавый навет
Через пять лет после свадьбы, в возрасте 19 лет, р. Звулун-Мордехай овдовел, так и не родив детей от покойной жены. Он продолжал уединяться и замыкаться в себе, как поступал до сих пор.
Тем временем скончался и дед, р. Зхарья-Йерухам, в возрасте шестидесяти пяти лет, после того как пять лет служил главой ешивы в Минске.
Р. Звулун-Мордехай недолго оставался вдовцом. Его тесть и дядя, р. Гавриэль, раввин Добромысли, выдал за него свою вторую дочь. От этой жены у него родился сын, названный по имени своего деда – р. Зхарья-Йерухам. Воспитание ребёнка р. Звулун-Мордехай поручил своему тестю, а сам продолжал своё уединение и пребывал в подавленности.
Ребёнок был здоровым и красивым и обладал удивительными духовными способностями. Он был противоположностью своего отца в том, что был всегда весел и радостен. Дед очень любил его и часто забавлялся с ним, тогда как отец почти не обращал на него внимания.
Р. Гавриэль посвятил себя воспитанию внука, не только регулярно проверял его в учёбе, пройденной у меламедов, но и сам учил его вещам сверх этих занятий. Когда он достиг возраста заповедей, Зхарья-Йерухам уже был ламданом заметного уровня и произнёс пилпуль, который сочинил сам. Р. Гавриэль получал от него много нахеса, хотя огорчался тем, что отец мальчика, р. Звулун-Мордехай отдаляется от него, и сам мальчик очень огорчался из-за этого.
Однажды на исходе Шабата, когда Зхарье-Йерухаму было четырнадцать лет, он вошёл в комнату отца и разразился горьким плачем. «Почему ты не ведёшь себя со мной так, как другие отцы ведут себя со своими сыновьями?» – рыдал он. Р. Звулун-Мордехай, который был как раз мягкосердечным и чувствительным по натуре, очень растрогался и тоже разразился плачем. На самом деле он очень любил своего ребёнка. В ответ он посадил Зхарью-Йерухама к себе на колени и поцеловал его, к великой радости мальчика. Р. Звулун-Мордехай открыл перед сыном всё, что тяготило его сердце, и рассказал ему о боли, сопровождающей его с раннего детства и гонящей его от людей.
С того дня р. Звулун-Мордехай стал более дружелюбным и открытым. Прежде всего он больше посвятил себя сыну, но и с тестем стал больше беседовать.
Когда Зхарье-Йерухаму исполнилось девятнадцать лет, он стал зятем гаона р. Товии-Ашера из Бабиновичей и в течение одного года жил на его содержании. Поскольку дед и отец очень тосковали по нему, они привезли его обратно в Добромысль, и там у него родилась дочь. Через три года Зхарья-Йерухам тяжело заболел и после шести месяцев болезни – скончался.
Уход из жизни молодого авреха ужасно поразил его деда, р. Гавриэля. До тех пор р. Гавриэль, даже достигнув шестидесяти восьми лет, был здоровым и крепким человеком и выглядел лишь на пятьдесят. С ухода из жизни внука старость обрушилась на раввина Добромысли, и спина его согнулась. Он даже стал меньше общаться с людьми. Р. Звулун-Мордехай тоже начал отдаляться от общества людей. Оба соблюдали траур по Зхарье-Йерухаму, оба также попеременно вели молитву перед ковчегом и говорили кадиш. Все члены общины разделяли их горе.
В Добромысли много лет помнили первую годовщину ухода из жизни Зхарьи-Йерухама, которая пришлась на Девять дней месяца ава. Как обычно, тогда и так соблюдался траур по разрушению Храма. Синагоги были полны евреев, совершавших «Тикун хацот» как в полночь, так и в полдень. И в самый разгар дней всеобщего траура жители Добромысли соблюли траур годовщины Зхарьи-Йерухама чрезвычайно впечатляющим образом. К годовщине из Бабиновичей в Добромысль прибыли тесть покойного и многие члены его общины. На молитве Арвит перед ковчегом прошёл р. Гавриэль, дед, а отец и тесть покойного говорили кадиш, и вся община заливалась горьким плачем. Большое впечатление на присутствующих произвело чтение кадиша маленькой сиротой, которая при этом упала в обморок. После этого скорбящие, а с ними множество людей, всю ночь занимались изучением Торы ради возвышения души покойного. Утром после молитвы все во главе с р. Гавриэлем пошли на кладбище и прочли главы молитв на могиле покойного, а после этого поставили там надгробие.
Р. Гавриэль очень ослабел, и ему пришлось просить своего зятя р. Звулуна-Мордехая принять на себя раввинство, но тот отказался, и р. Гавриэль назначил даяном р. Давида-Моше, своего ученика. Через три года р. Гавриэль скончался и в завещании возложил на зятя занять его место. У р. Звулуна-Мордехая не было выбора, и ему пришлось принять на себя эту должность, но он поставил условие, чтобы р. Давид-Моше продолжал служить даяном.
Даян посвятил себя всем делам города, а р. Звулун-Мордехай сидел над Торой и служением в уединении, но время от времени произносил перед общиной проповеди или пилпулим.
В то время в Добромысль прибыла интересная личность, которой предстояло позднее занять почётное место в жизни общины. Это был р. Хаим-Шимон, которого р. Йосеф-строитель выбрал в мужья своей внучке-сироте. Р. Йосеф, снабжавший печами всех жителей города, зарабатывал на жизнь как раз другой работой – обработкой земли и садоводством, но в свободное время сидел и занимался Торой. Он поженил всех своих детей, но его младший сын не прожил долго и умер, оставив после себя девочку-сироту. Р. Йосеф взял сироту в свой дом и вырастил её. Когда она достигла брачного возраста, р. Йосеф специально поехал в Минск, чтобы найти ей жениха. Жених, которого он выбрал, был тот самый Хаим-Шимон, упомянутый выше, парень из Лиозно, отличившийся своими поступками в родном городе, где он за эти поступки удостоился прозвища: «Храбрый».
Хаим-Шимон был сыном почтенной семьи, его отец был большим ламданом и одним из руководителей общины, а мать прославилась добротой сердца и помощью ближним. С ранней юности он был способен во всех областях – энергичный, деятельный и с духом добровольчества, с одной стороны, и выдающийся в учёбе, с другой. Сам тот факт, что в нежном возрасте он уже был принят в ученики к р. Гдалье-Залману, меламеду, – придавал ему значимость и уважение в местечке. Все знали, что Гдалья-Залман не принимает ученика, который не знает хотя бы одну из «бавот» (трёх трактатов – Бава кама, Бава мециа, Бава батра), и, кроме того, обладает добрыми качествами, богобоязнен и усерден в учёбе.
Вообще р. Гдалья-Залман отличался от обычных меламедов. Он никогда не держал в руке ремня, никогда не приходил в гнев и не повышал голоса. Подобного поведения он требовал и от своих учеников, и когда замечал, что кто-то из них повысил голос, говорил, что животное в нём одолело человека в нём ученики очень его любили. Величайшим наказанием для них было, когда он отворачивал лицо от одного из них.
Хаим-Шимон был наделён всеми добрыми качествами, которые насадил в нём меламед. Вместе с тем он проложил себе собственный путь. Так, например, с ранней юности он интересовался общественными делами и всем своим существом следил за всем происходящим в жизни общины.
Когда евреи Лиозно терпели беды от одного из помещиков, внука генерала Шереметева, того, кто стоял во главе русских полков, захвативших Витебск, – Хаим-Шимон живо заинтересовался этим делом и старался быть в курсе всего, что вокруг этого происходило. Особенно это было, когда этот «помещик», которого звали Николаев, начал возводить наветы на евреев, взяв себе в помощь некоего Козицкого, который превосходил его даже в ненависти к Израилю.
В середине месяца швата 5497 года (январь–февраль 1737) в деревне недалеко от Лиозно пропал христианский мальчик. Ненавистник евреев Николаев с помощью Козицкого воспользовались этим случаем, чтобы распространить навет, будто евреи похитили мальчика и зарезали его, чтобы использовать его кровь для праздника Песах.
Евреи Лиозно пребывали в страхе. Было созвано собрание руководителей общины, чтобы посоветоваться, что делать. Юноша Хаим-Шимон, который уже давно придумывал разные советы и уловки, чтобы спасти евреев от кровавого навета, очень хотел присутствовать на этом собрании, чтобы услышать обсуждение этого дела руководителями общины.
Однако, поскольку он хорошо знал, что на собрание его не пустят, Хаим-Шимон заблаговременно прокрался в помещение общины и спрятался за печью.
Много часов длилось собрание, и на нём выдвигались разные предложения и разные идеи. Настроение на собрании было подавленным. Некоторые говорили, что нужно попытаться завоевать сердце Николаева «подношением». Другие говорили, что нужно подкупить власти. Однако люди боялись правителя города, о котором было известно, что подкупить его невозможно. С другой стороны, было известно, что он не слишком большой любитель Израиля.
Стало известно также, что в течение недели Николаев предстанет перед правителем и другими руководителями города и изложит перед ними свои «доказательства» того, что евреи виновны в смерти пропавшего мальчика. Это известие навело страх на собравшихся руководителей общины. Было решено прежде всего объявить пост, а после этого искать средства предотвратить ожидаемое бедствие. Хаим-Шимон в своём укрытии решил действовать в этом деле самостоятельно.
Первым его действием было подружиться с одним из чиновников в городской управе. Так он узнал, что Николаев должен предстать перед руководителями города в ближайшую пятницу, вечером. Это время было назначено специально, потому что тогда евреи сидят по домам, а Николаев не хотел, чтобы евреи об этом узнали.
Хаим-Шимон узнал также, что, помимо правителя, в собрании, которое будет обсуждать это дело, примут участие ещё четыре руководителя города. В ходе своих расспросов он выяснил, что один из четырёх должен быть любителем Израиля, второй – ненавистником Израиля, а двое остальных – такие, что не принадлежат ни к друзьям евреев, ни к их ненавистникам.
В ту пятницу и в следующий за ней вечер , в городе бушевала снежная буря. Ночью буря даже усилилась. Когда закончилась трапеза субботнего вечера в доме, Хаим-Шимон встал из-за стола и объявил, что ему нужно пойти в дом одного из товарищей. Он даже добавил, что, возможно, переночует у товарища. Родители приняли его слова, и им вовсе не пришло в голову, что Хаим-Шимон готовится выполнить тайное поручение.
Несмотря на бурю, Хаим-Шимон вышел в путь уверенными шагами и решительно. Добравшись до управы, он выяснил, что его знакомый чиновник не на месте, а привратник отказался его впустить. Все доводы Хаима-Шимона, что у него есть важные вещи, которые нужно передать собравшимся, не помогли, и когда он стал слишком настойчиво упрашивать привратника – тот схватил его за воротник и прогнал с места.
Однако Хаим-Шимон не отступил. Заметив освещённые окна – он подошёл к одному из них и, заглянув внутрь, увидел, что в этой комнате проходит собрание, которое должно было выслушать слова Николаева, ненавистника евреев. Хаим-Шимон начал громко звать и умолять, чтобы его впустили внутрь, ибо он замерзает от холода, его умоляющий голос был услышан внутри, и правитель позвал привратника и приказал ему впустить внутрь того, кто стоит за окном и просит войти.
Через несколько минут руководители Лиозно увидели перед собой красивого на вид парня с глазами, выражавшими веру и решительность. Они остались о нём хорошего мнения, кроме Николаева и Козицкого, которые смотрели на него с раздражением. Они очень разгневались на молодого еврея, ворвавшегося в управу именно тогда, когда они собираются возвести навет на евреев.
«Вот тебе опять проявление еврейской наглости» – воскликнул Николаев, не в силах удержаться от того, чтобы не выразить свой гнев.
Хаим-Шимон ничего не ответил, а лишь бросил на Николаева пронзительный взгляд, который ранил его, как удары меча, так что тот был вынужден опустить глаза. Тем временем священник, который тоже был среди собравшихся, счёл нужным сказать добрые слова о евреях вообще и о Хаиме-Шимоне в частности, хитрой уловкой стремясь воспользоваться случаем, чтобы поймать в свои сети еврейскую душу. «В конце концов» – сказал он, как бы отвечая Николаеву, – «вовсе не следует пренебрегать евреями и не следует причинять им вред, ибо они сообразительны и способны. И с лёгкостью они могут перейти в нашу веру и стать верными католиками».
Тут Хаим-Шимон нашёл подходящий момент, чтобы высказать своё слово: «Прежде всего» – сказал он, – «евреи любят истину. Когда они убеждаются в том, что нечто истинно, они принимают это, не считаясь с тем, кто это говорит. Они даже готовы отдать жизнь за истину и даже требуют от других вести себя так же».
«Проклятый еврей» – в гневе закричал Николаев, почувствовав, что приход молодого человека сюда тесно связан с его сатанинскими планами против евреев.
Правитель заставил Николаева замолчать и обратился к Хаиму-Шимону с вопросом:
«Зачем ты пришёл сюда?» Слова были сказаны дружелюбным тоном, и это ободрило Хаима-Шимона.
– «Я пришёл сюда, чтобы рассказать вам, вам, собравшимся с целью раскрыть истину, то, что я слышал сегодня утром от этого человека» – и при этих словах он указал на Козицкого, – «говорящего этому» – указал он на Николаева, «я также расскажу вам ответ того» – Николаева.
Все присутствующие сидели, разинув рты, и с большим изумлением смотрели на Хаима-Шимона. Молодой еврей сразу объяснил, что, с тех пор как Николаев и Козицкий начали распространять кровавый навет на евреев, – он взял на себя следить за ними и подслушивать их разговоры.
Все были в напряжении, ожидая услышать его рассказ.
