«Сефер а-зихронот» глава 56
| Эта страница находится на проверке из-за опасения нарушения авторских прав. |
| Можно провести обсуждение или загрузить разрешение на копирование на странице обсуждения. |
Скрытые праведники и хасиды
Посланцы раввинского суда в Шпайере пришли к рабби Элияу Бааль-Шему в Вормс и передали ему требования прекратить распространение учения каббалы и использование заклинаний для исцеления больных. Р. Элияу принял посланцев дружелюбно и благожелательно выслушал их требования, сопровождавшиеся предостережением, что если он не подчинится им, то будет вынужден покинуть страну. Он ответил им «о первом первое и о последнем последнее». Что касается изучения и распространения учения каббалы, то уже сказали наши мудрецы: «Слова учителя и слова ученика — чьи слова слушают?», и поэтому он должен слушаться «слов учителя», Святого, благословен Он, а не «слов ученика», мудрецов Шпайера. Однако при исцелении больных он никогда не пользовался заклинаниями. Р. Элияу выразил желание поехать в Шпайер к р. Пинхасу-Зелигу, чтобы побеседовать с ним и доказать ему, что тот неправ в своей войне против распространителей учения каббалы.
Р. Элияу Бааль-Шем действительно поехал в Шпайер, но р. Пинхас-Зелиг даже не захотел отнестись к его словам, а постановил ему изменить свой путь и объявить об этом перед всем народом и общиной. Поскольку р. Элияу отказался принять на себя это постановление, р. Пинхас-Зелиг объявил запрет на общение с р. Элияу Бааль-Шемом и его людьми, но и это не повлияло на р. Элияу, который вернулся в Вормс и продолжал заниматься, как прежде, каббалой и исцелением больных.
Теперь р. Пинхас-Зелиг начал систематическую и открытую войну против Бааль-Шема из Вормса. Он отправил своего старшего сына, р. Шамая-Зундла, в поездку из города в город и из страны в страну с намерением очернить имя Бааль-Шема из Вормса. Он также послал посланцев в далёкие страны объявить, что Бааль-Шем из Вормса облекается в мантию «тайн тайн», но на самом деле пользуется колдовством.
Вслед за р. Пинхасом-Зелигом и прочие гаоны Германии подняли крик против Бааль-Шема из Вормса. Война гаонов Ашкеназа против р. Элияу Бааль-Шема и прочих каббалистов продолжалась долгое время. Позднее, когда Шабтай Цви объявил себя явившимся Мошиахом и в конце концов сменил веру, упаси Б-же, они установили, что он был из людей Бааль-Шема из Вормса, и на этом основании они усилили свою войну с удвоенной силой.
Вследствие всего этого, когда в последующих поколениях поднимались другие каббалисты, и даже когда появились скрытые праведники иного рода, ученики рабби Исраэля Бешта, всегда находились такие, кто выходил на войну против них, опираясь на те же факторы, которые в прошлом привели к войне против каббалистов и скрытых праведников того времени.
И действительно, р. Моше-Лейб, который передал упомянутые подробности Баруху, поставил р. Авраама-Зеэва из Бешенковичей и р. Симху-Зелига из Витебска на одну ступень с противниками скрытых праведников в былые времена. По мнению р. Моше-Лейба, нет разницы между рабби Исраэлем Бааль-Шем-Товом, создателем движения хасидизма, и Бааль-Шемом из Вормса, так же как нет разницы, по его пониманию, между прежними противниками и противниками того поколения.
Слова, которые Барух услышал о сравнении между поколениями, пробудили у него определённые мысли. Ведь он ясно знал и чувствовал ошибочность этого, поскольку нет вовсе места той оппозиции, какая была в прошлом, также и по отношению к Бешту и его ученикам, распространяющим своё учение, единственное в своём роде, которое вовсе не было известно до тех пор. В свете этого Барух стремился продолжать хорошо исследовать эту тему и яснее познать различия в подходах между хасидами и миснагдим.
При этом он начал чувствовать тёплую склонность к хасидизму. Слова, которые он слышал об этом подходе, отзывались эхом в его сердце. Конечно, он не желал быть в одном стане с теми, кто вёл войну против Бешта из Меджибожа и его хасидов.
Поэтому Баруха очень тяготило дошедшее до него известие, согласно которому р. Авраам-Зеэв из Бешенковичей был одним из заклятых и ожесточённых противников Бешта и скрытых праведников. Этот р. Авраам-Зеэв был учителем р. Авраама, садовника из Лиозно, зятем которого он, Барух, должен был стать через короткое время. Из этого следует, что его будущий тесть, выдающийся ученик гаона из Бешенковичей, может оказаться резким противником хасидизма, как и его учитель, и это было совсем не по душе Баруху.
— Ведь он мечтал о новой жизни: он представлял себе, что после свадьбы сможет поступать, как желает его сердце. Всё согласие Баруха жениться на дочери р. Авраама пришло лишь после того, как р. Авраам обещал ему выполнить все его условия. Согласно этому, тесть должен был предоставить в его распоряжение дом, окружённый садом, за городом, чтобы у него была возможность кормиться трудом своих рук, но его дополнительным намерением было, чтобы его дом мог служить для гостеприимства. Таким путём Барух хотел установить контакт со скрытыми праведниками, теми, кто распространял новое учение хасидизма, которое открыл Бешт.
И вот он вдруг увидел себя перед опасностью, что все его планы пойдут прахом. Если его будущий тесть — миснагед, то это, конечно, повлияло на его дочь, так что и она будет противницей скрытых праведников и хасидов. Кто же поручится ему, что она не помешает ему приближать скрытых праведников, с которыми он так стремился познакомиться.
Барух хорошо помнил чудесный мир в доме, царивший между его отцом и матерью. Оба они беседовали между собой о каждой мелочи, и никогда между ними не было разногласий. Каждое слово из уст отца было свято в глазах матери. Все свои дни он стремился к тому, чтобы и в его доме царил такой мир, и всегда был уверен, что так и будет на самом деле, теперь же он начал опасаться, как бы действительность не оказалась иной, чем он ожидал.
Это дело причинило ему много душевной боли, и он не находил покоя своей душе. Он даже не нашёл никого, перед кем мог бы излить горечь своего сердца. Он чувствовал себя одиноким и покинутым. По своему обыкновению в такие тяжёлые часы Барух вышел в близлежащий лес, растянулся на траве и углубился в свои мысли. Так он пролежал долгое время, пока вдруг не услышал знакомый голос, зовущий его по имени. Это был р. Ицхак-Шауль, юный зять кузнеца.
Р. Ицхак-Шауль начал излагать ему слово Торы Бешта[1]:
— «Авраам, наш праотец, мир ему, был щедр своим имуществом, своим телом и своей душой. Своим имуществом — тем, что кормил и поил всякого проходящего. Своим телом — тем, что прислуживал приходящим в его дом. Своей душой — тем, что оставлял свои умозрительные занятия в исследованиях Б-жественности, как приводится в „Сефер Ецира“, что Авраам, наш праотец, мир ему, был удивительным мудрецом в мудрости Б-жественного исследования и, несомненно, каждое мгновение было дорого ему, как душа, и вместе с тем он был щедр своей душой, чтобы оставить себя ради того, чтобы учиться с простыми людьми, которые вовсе не его уровня, ибо предмет и содержание достоинства щедрого своей душой — оставить себя ради блага другого».
Этими словами р. Ицхак-Шауль хотел сказать Баруху, что он готов посвятить ему своё время, помочь ему, чем только сможет.
Поскольку эти слова не подействовали на Баруха, который оставался безмолвным , погружённым в свои мысли, с мрачным выражением лица, р. Ицхак-Шауль попробовал с другой стороны.
«Мы, ученики Бешта, — сказал он, — не терпим печали. Главное у нас — радость, а печаль в наших глазах — идолопоклонство. Поэтому я чувствую себя здесь, в Добромысли, чужим, ведь здесь не знают вкуса радости, какой она бывает у нас в Горках».
Теперь Барух навострил уши. Это была тема, которая действительно очень его интересовала, и он хотел получить о ней точное представление. Тема: «Хасидская радость и миснагедская печаль». И р. Ицхак-Шауль продолжал, ободрённый вниманием Баруха, описывать различие между двумя путями.
Возьми, к примеру, такое дело, как «маим шелану», которую готовят перед выпечкой мацы в канун Песаха. В Добромысли этому уделяли лишь мало внимания, тогда как в Горках радость была велика.
Р. Нахман-Ицхак, раввин Горок, был глубоким старцем, девяноста шести лет, и к тому же очень слабым, но это не помешало ему участвовать в радости черпания воды из реки. Поскольку он не был способен дойти до реки пешком, его отвезли туда в карете. Положили деревянную балку, и на неё взошёл престарелый рав, поддерживаемый шамашем, чтобы зачерпнуть воду. Р. Песах «Француз», из известных там, в Горках, надел высокие сапоги и вошёл в воду рядом с равом, чтобы тот мог опереться на его плечи и наклониться, чтобы зачерпнуть воду.
Когда черпание закончилось, рав поблагодарил Песаха и пожелал напевом удостоиться полного Избавления. Затем он затянул нигун, а вся община подхватывала за ним, и радость наполнила сердца и вырвалась наружу.
«Здесь, в Добромысли, — повествовал р. Ицхак-Шауль, — даже не умеют радоваться в Симхат Тора. На всех лицах всегда нависает облако заботы. Когда мне впервые пришлось находиться здесь в праздник Суккот, я не находил себе места. Люди нагоняли на меня тоску, да спасёт нас Милосердный».
То ли с насмешкой, то ли всерьёз он начал рассказывать, как не мог вынести напряжённости и чрезмерной серьёзности людей, так что начал петь и плясать и силой вовлекать людей в круг радости. Это вызвало спор у ламданим, включая даяна, дозволено ли знатоку Торы «перебарщивать» так в радости и не является ли это осквернением почёта Торы. С другой стороны, в отношении простых ремесленников было постановлено по общему мнению, что радость им дозволена.
На акафот р. Ицхак-Шауль ввёл в Добромысли «новшество», о котором там не знали прежде: он устроил, попросту, пение и пляски, вдобавок к обходу вокруг бимы. Это вызвало новый спор между даяном и равом, и особенно когда выяснилось, что речь идёт даже о сопровождении хлопками в ладоши. После долгого размышления рав постановил: пение — дозволено, но хлопать в ладоши следует не обычным образом, а с изменением.
И вот р. Ицхак-Шауль затянул нигун. Сначала никто ему не помогал, но на второй и третьей акафе люди начали присоединяться, а затем в пении участвовали десятки молящихся, публика начала воодушевляться, ведь пение приносит пробуждение и очищение. Один взял за руку другого, и образовался круг пляшущих. Тут вмешался рав и грозным голосом предостерёг публику, чтобы прекратили это, поскольку это может привести к осквернению почёта Торы. Однако даян успокоил его, поскольку заявил ему, что в пляске принимают участие только амей а-арец, так что упомянутого опасения нет.
Р. Ицхак-Шауль рассказал всё это с болью в сердце.
«И это ещё не всё, — продолжал он, — в тот день Симхат Тора я обнаружил явление, которое совершенно меня поразило».
Р. Ицхак-Шауль рассказал, что в то время, как простые люди были увлечены пылом плясок и пения в честь Торы, ламданим стояли в стороне и серьёзно качали головами с недоумённым видом, словно не верили своим глазам, что в их синагоге введён новый вид акафот. С другой стороны, простые люди выглядели так, словно в них вдохнули новую душу.
Р. Хаим-Шимон, который и прежде видел в р. Ицхаке-Шауле человека по своему сердцу, проникся теперь к нему особой симпатией. Он сам обладал музыкальным чутьём, у него в доме даже была скрипка, на которой он часто играл. Сердечные песни р. Ицхака-Шауля, его приятным голосом, согрели и воодушевили его, вместе с плясками, в которые тот увлёк публику. То, что ламданим стоят в стороне, он истолковал, по своему обыкновению, их чувством гордости и превосходства и их желанием сохранить перегородку между собой и простым народом. Это его рассердило.
Он подошёл к р. Ицхаку-Шаулю и прошептал ему на ухо: «Сейчас увидишь, как я их хлестну». Р. Ицхак-Шауль не понял его намерения. Но р. Хаим-Шимон поспешил осуществить свой план. Это было во время седьмой акафы. Он подошёл к габаю и попросил его пригласить на этот раз, не называя имён, всех великих ламданим, и в особенности самых скромных из них. Тот, по-видимому, не почувствовал жала в этом, и после колебаний, а может быть, потому, что решил, что в Симхат Тора позволительно допустить такую проделку, сделал предложенное объявление.
К великому удивлению, странное объявление не удивило ни одного из великих ламданим, сидевших у восточной стены. Рав поднялся первым со своего места, после него даян, за ним р. Шимон Слепой, а четвёртым — р. Нахум-аскет.
«Вот уж скромники по всем правилам, — сказал р. Хаим-Шимон, — что не замечают даже насмешки в этом».
С притворным простодушием он подошёл к р. Нахуму-аскету и сказал ему, что теперь убедился, что р. Нахум стоит на четвёртом месте по степени скромности, поскольку он вышел на акафот четвёртым.
«Ни целиком, ни отчасти, — ответил р. Нахум, — по правде говоря, если бы называли имена, меня, конечно, вызвали бы первым, в соответствии со степенью моей скромности, ведь я не знаю здесь подобного мне в этом».
Р. Шимон Слепой тоже дал р. Хаиму-Шимону подобный ответ. Он откровенно объяснил, что, действительно, он был первым, кто собирался выйти на акафот, но кто-то другой, не такой скромный, как он, опередил его, что является великой дерзостью...
Примечания
- ↑ Примечание переводчика: мы удостоились того, что это слово Торы дошло до нас на языке его святейшества Адмора Раяца (да пребывает душа его в раю), автора «Зихронот», так что предпочтительно, разумеется, привести эти слова на их языке оригинала
