«Сефер а-зихронот» глава 47
| Эта страница находится на проверке из-за опасения нарушения авторских прав. |
| Можно провести обсуждение или загрузить разрешение на копирование на странице обсуждения. |
Святое наследие
Среди тех, кто слышал, как молодой р. Хаим-Шимон резко увещевал р. Бецалеля, престарелого праведника, за то, что казалось проявлением признаков гордыни, был р. Йеошуа-Файтл, софер стам, муж внучки рабби Бецалеля. Этот р. Йеошуа-Файтл был очень богобоязненным человеком. С раннего детства он всегда сидел в бейт-мидраше. Он был учеником ешивы р. Гавриэля, раввина Добромысли, и по совету р. Гавриэля стал софером стам. Р. Гавриэль был также его сватом. Ремеслу софера р. Йеошуа-Файтл учился у р. Птахьи-Меира, который также занимался изготовлением коробочек для тфилин, и продолжал работать у него пятнадцать лет.
Р. Птахья-Меир считался редким типом даже среди соферов. Он никогда не писал буквы и не делал коробочек иначе, как будучи в посте. Прежде чем сесть писать, он окунался в микве и много раз произносил устами с каваной, что пишет ради святости. С особой тщательностью он готовил пергамент, перо и чернила. Всё он делал в святости и чистоте.
Р. Йеошуа-Файтл научился у своего учителя не только святой работе, но и осторожности и трепету, и когда р. Птахья-Меир скончался, он был назначен его преемником. Однако р. Йеошуа-Файтл очень боялся большой ответственности, связанной с этим, и со слезами на глазах умолял р. Гавриэля освободить его от ответственной должности доставлять евреям свитки Торы, тфилин и мезузы. Он боялся, что не сможет достичь уровня р. Птахьи-Меира. «Да и как я могу сравниться с моим учителем, праведником, благословенна его память?» – плакал он перед раввином, – «ведь я человек маленький и ничтожный, лучше мне заниматься простым ремеслом».
Однако рабби Гавриэль не уступил ему. Он ободрял и укреплял его и убедил его продолжать святое ремесло. Р. Йеошуа-Файтл наконец согласился на это при условии, что рядом с ним всегда будет кто-то, кто будет напоминать ему о святости работы, которой он занимается, и что занятие будет «лишма». Также этот человек должен был рассказывать ему, как поступал р. Птахья-Меир при подготовке пергамента, при самом письме, при изготовлении коробочек и с какими каванот он исполнял сказанное. Вместе с тем р. Йеошуа-Файтл всё ещё колебался приступить к работе, пока его учитель не явился ему во сне и не велел ему быть софером Добромысли.
Р. Гавриэлю пришлось выбрать для р. Йеошуа-Файтла требуемого помощника. Это был р. Шмарья-хромой, еврей-ламдан и богобоязненный. Р. Йеошуа-Файтл обучил его законам написания стам и обычаям р. Птахьи-Меира, чтобы тот мог часто напоминать ему о них. Но и тогда р. Йеошуа-Файтл не начал свою работу, пока не принял на себя самоистязания и посты. Не менее ста двадцати (трижды сорок) постов подряд, кроме суббот и праздников. Каждую ночь он совершал «Тикун хацот», и в течение всего этого периода вовсе не выходил из стен бейт-мидраша. Лишь после этой подготовки он собрался с силами приступить к святой работе софера.
Когда р. Йеошуа-Файтл услышал слова увещевания р. Хаима-Шимона, обращённые в бане к праведнику р. Бецалелю, – он почувствовал дрожь, пробежавшую по его телу. Он увидел, что слова увещевания подходят к нему, ибо – разве он не гордец? Ведь не раз он чувствовал гордость за свою святую работу. Не раз он наслаждался и чувствовал удовлетворение от красивых отрывков тфилин и от красивых мезуз, которые написал. Так он наслаждался, когда р. Шмайя, или покупатели – или даже он сам – хвалили качество работы. А ведь всё это признаки гордыни и самовосхваления.
Итак, слова р. Хаима-Шимона произвели такое впечатление на простодушного софера, что в течение всего Шабата он не находил себе покоя. Сразу на исходе Шабата он поспешил к р. Давиду-Моше, даяну, и рассказал ему, что чувствует себя грешником из-за того, что он гордец. Поэтому он попросил у даяна «тикун» тшувы и сообщил ему, что решил оставить своё ремесло и передать работу в руки р. Шмайи.
У р. Йеошуа-Файтла была ещё одна причина для его решения перестать быть софером. Он чувствовал, что его зрение всё ослабевает, и боялся, как бы это не привело к тому, что у него будут ошибки в написании свитков Торы и отрывков тфилин.
Даян отказался дать ему «тикун», заверив его, что на нём нет никакого греха, и поэтому ему не нужно принимать на себя тшуву. Но после того как р. Йеошуа-Файтл убедился, что не получит «тшувы» от даяна, он сам установил себе порядок тшувы в постах и самоистязаниях и прекратил своё ремесло.
По всему городу распространился слух, что р. Йеошуа-Файтл перестал быть софером. Никто не мог объяснить мотивов этого его решения, и возникли самые разные предположения. Были такие, кто рассказывал, что р. Птахья-Меир, учитель р. Йеошуа-Файтла, явился ему во сне и велел ему оставить своё ремесло. И город Добромысль был смущён и взбудоражен.
В Добромысли был еврей, ламдан и благотворитель, по имени р. Пинхас-Мордехай. Этот еврей давал постоянный урок Гмары, будучи бездетным, усыновил в своём доме сироту, сына своего брата. И вот, р. Пинхас-Мордехай был наделён натурой исследовать полные подробности каждого события, о котором он слышал и которое его интересовало. И здесь, услышав разные предположения, ходившие по городу о мотивах р. Йеошуа-Файтла, он решил выяснить дело и так обнаружил, что это следствие слов р. Хаима-Шимона рабби Бецалелю. После этого результаты этого расследования дошли до ушей р. Йосефа, и это причинило ему большое огорчение. Он тотчас пошёл к р. Бецалелю и попросил у него прощения за то, что муж его внучки надерзил ему.
Р. Бецалель успокоил р. Йосефа и объяснил ему, что на самом деле р. Хаим-Шимон оказал ему большую услугу. Верно, правда, что у него никогда не было намерения гордиться, но другой человек, услышавший его слова, мог бы увидеть в этом гордыню, отчего мог бы произойти вред.
Через несколько недель р. Бецалель вернулся к себе домой в Расейняй, и р. Йеошуа-Файтл тоже покинул Добромысль. Всё дело постепенно забылось. У евреев Добромысли прибавились другие дела, которыми надо было заниматься.
Из-за бурных нападок р. Хаима-Шимона на гордецов и его свойства не выносить людей заносчивых и честолюбивых число его друзей в Добромысли всё уменьшалось. Также два старших зятя р. Элиэзера-Реувена-кузнеца не питали симпатии к р. Хаиму-Шимону, наверняка потому, что знали, что р. Хаим-Шимон смотрит на них недобрым глазом, поскольку видел в них людей, заинтересованных в том, чтобы все знали об их учёности.
Иными были отношения между р. Хаимом-Шимоном и р. Ицхаком-Шаулем, третьим зятем кузнеца. Через этого своего друга р. Хаим-Шимон познакомился с Барухом, когда тот приехал на праздник Песах в дом тестя р. Ицхака-Шауля.
Дружба между р. Хаимом-Шимоном и р. Ицхаком-Шаулем возникла в первый день приезда р. Ицхака-Шауля в Добромысль. Р. Хаим-Шимон был среди приглашённых на свадебное торжество р. Ицхака-Шауля, на котором жених, как обычно, произнёс пилпульную драшу, изумившую присутствующих, среди них р. Хаима-Шимона, и все её хвалили. Р. Хаим-Шимон присоединил к своим словам похвалы дружеский совет жениху: «Но не гордись, пожалуйста, как это в обычае у аврехов-ламданим, которые, как только произнесут какие-нибудь слова Торы, начинают надуваться...»
Р. Ицхак-Шауль, который был тогда уже пропитан учением Бешта через своего отца, р. Нисана, заметил по словам, которые он услышал из уст р. Хаима-Шимона, что перед ним аврех особого рода. Он также обратил внимание, что другие ламданим, сидевшие за столом, опустили головы, потому что слова р. Хаима-Шимона пришлись им не по душе и они почувствовали себя задетыми. Отец р. Ицхака-Шауля, сидевший, как принято, рядом с женихом и слышавший слова р. Хаима-Шимона, обратился к сыну и прошептал ему: «Из этого авреха можно сделать человека».
Хасид, что был в нём, сказал ему, что перед ним потенциальный ученик учения хасидута, которое тогда начало утверждаться в еврейском мире. Это учение действительно было совершенно противоположно пути тех ламданим, с которыми р. Хаим-Шимон вёл борьбу. Поэтому р. Ицхак-Шауль сразу начал дружить с р. Хаимом-Шимоном, производителем вязания, а позднее даже свёл его и познакомил с Барухом.
По случаю того визита Баруха в Добромысль Барух познакомился также с ещё одним аврехом, Хаимом-Элияу, зятем р. Залмана-Фишла «единственного сына». Этот р. Хаим-Элияу был замешан из другого теста, но его тесть, который всю жизнь носил прозвище «единственный сын», был особенно интересным типом.
Этого прозвища р. Залман-Фишл удостоился не потому, что действительно был единственным сыном, а по другой причине. На самом деле он был девятым ребёнком своего отца, р. Эфраима, и все восемь детей, родившихся до него, были живы. Правильным титулом, который ему подобал, было бы, пожалуй, «младший сын», но с раннего детства он был нежным, чувствительным и избалованным, отшатывался и «боялся» приступить к какой-либо работе.
Родители баловали его, а сам он баловал себя ещё больше. Родители никогда не возлагали на него никакого дела по дому или в огороде, как возлагали на остальных своих детей. Залман-Фишл и сам не предлагал себя для какой-либо услуги, как это обычно делают дети. Никогда он не хотел ходить к колодцу или к реке черпать воду, никогда не поднимал ноши или тяжёлого предмета, никогда не гонял, как другие дети, корову в поле или домой, и никогда не протягивал руки к какому-либо делу. Так он удостоился прозвища «единственный сын», и это прозвище пристало к нему на все дни его жизни.
И действительно, прозвище это всегда подходило ему, ибо и в более позднем возрасте р. Залман-Фишл продолжал нежиться «и не окунал пальца в холодную воду», словно был вечным единственным сыном. Никогда он не занимался никаким ремеслом или какой-либо торговлей. До свадьбы он был на содержании у отца, а после свадьбы был на содержании у тестя.
Тестем р. Залмана-Фишла был р. Авраам-Дан-мясник, на содержании у которого он был не менее двадцати лет, до ухода из жизни тестя. Но и после этого он ничего не сделал, чтобы прокормить свою семью, которая тем временем выросла, и кормилицей была его жена.
Р. Залман-Фишл был в определённой мере грамотен, но сразу после того, как открывал Гмару, вспоминал, что ему нужно позаботиться о себе в том или ином деле, вместо того чтобы углубиться в учёбу, и тотчас спешил поесть или «уладить» какое-нибудь дельце. В кармане у него всегда были кусок пирога, или конфета, или фрукт, и при всякой возможности он доставал что-нибудь из кармана и жевал, говоря, что у него «слабое сердце» и ему нельзя ослаблять его ещё больше.
С другой стороны, у р. Залмана-Фишла была особая слабость – молиться перед ковчегом. Он был готов отдать всё дорогое ему за возможность молиться перед ковчегом, главным образом в Шабат и в праздник, но и молитва будних дней была для него хороша. Когда он подходил к ковчегу – в его молитве ощущалось, что он «единственный сын» он забавлялся и выводил трели голосом в изнеженной манере, так что это стало предметом разговоров у всех. Р. Залман-Фишл собственной персоной ходил из лавки в лавку и из дома в дом и спрашивал, что говорят о его молитве.
Р. Залман-Фишл давал монету Нонии-банщику, чтобы тот каждую пятницу спрашивал каждого в бане: ну, каково твоё мнение о молитве р. Залмана-Фишла? – Ах, это была молитва как положено, хоть бы у нас было много таких ведущих молитву, как он...
В Добромысли все знали, что, как только наступает месяц ав, – р. Залман-Фишл обматывает шею шарфом из заячьей шкурки, чтобы его голос, не дай Б-г, не простудился. В месяце элуле он начинал помногу пить яйца всмятку и мёд, чтобы его голос был чистым и сильным. Р. Залман-Фишл соблюдал осторожность не только как единственный сын, но и как тот, кто является величайшим певцом, пения которого стоит и ожидает весь мир. Разумеется, все жители Добромысли знали этот интересный тип, и он служил для них материалом для насмешек и шуток.
Хаим-Элияу, его зять, был как раз хорошим аврехом, другом всем людям и особенно своим товарищам, сынам Торы. Он говорил неторопливо, кратко и метко, приправляя свои слова стихами и изречениями мудрецов, а также – красивой поговоркой или подходящей шуткой.
Не только люди любили его за это, но и его тесть, р. Залман-Фишл, любил его и даже уделял ему внимание и баловство, как самому себе. Он ходил по городу и осыпал зятя словами похвалы. Жители Добромысли говорили, что он действительно обращается с ним как с единственным сыном...
