«Сефер а-зихронот» глава 17
| Эта страница находится на проверке из-за опасения нарушения авторских прав. |
| Можно провести обсуждение или загрузить разрешение на копирование на странице обсуждения. |
Среди близких и далёких
Снова Барух провёл праздник Песах в доме кузнеца Элиэзера-Реувена. Но на этот раз там царил совсем иной дух. Там были двое зятьёв Элиэзера-Реувена, настоящие знатоки Торы, которых он привёз из ешивы в Витебске. Итак, Барух нашёл собеседников для слов Торы и многие часы был занят пилпулем с зятьями кузнеца о глубоких сугиях Талмуда.
Когда Барух и зятья кузнеца спорили в Торе, Элиэзер-Реувен сидел в стороне и слушал с интересом, хотя не понимал ни одного слова из беседы трёх молодых знатоков Торы. Лицо его сияло от счастья, и в глазах его горел возвышенный свет. Было ощутимо видно, что Элиэзер-Реувен преисполнен нахата, он был «на седьмом небе» оттого, что удостоился внести Тору в свои четыре локтя.
В доме Элиэзера-Реувена Барух чувствовал себя свободным человеком. Здесь он не находил нужным скрывать свою учёность. Тот факт, что он знаток Торы, здесь не истолковывался как кичливость Торой или как чувство превосходства. Причиной этого была естественность, царившая там, среди простых и честных евреев, богобоязненных и любящих Тору, всё стремление которых — служить Вс-вышнему и соблюдать Тору во всех её подробностях и тонкостях.
С другой стороны сидел Шмуэль-Нахум, единственный сын кузнеца, погружённый в молчание, с выражением печали на лице. Было ясно видно, что Шмуэль-Нахум чувствует себя ниже других из-за своей неспособности принять участие в дискуссиях о Торе. Поскольку он не был способен воспринять сказанное, его охватила горечь зависти, как всякого, кто вынужден сидеть в стороне и не может участвовать в беседе знатоков Торы.
Острый глаз Баруха заметил происходящее. Барух был наделён, больше, чем кто-либо
другой, способностью чувствовать переживания каждого еврея, и поэтому он понимал и сердце Шмуэля-Нахума, простого мальчика. Барух заметил также, что время от времени взгляды Элиэзера-Реувена обращаются к его единственному сыну с печальным покачиванием головы. Несомненно, тогда он больше, чем когда-либо, ощутил разрыв между своими учёными зятьями и своим единственным сыном-невеждой. Возможно также, что в сердце кузнеца возникло и сравнение между его сыном и Барухом, который своим великим трудом, вопреки всем трудностям, так преуспел в своей Торе.
Барух продолжал наблюдать за Шмуэлем-Нахумом, печаль которого пробудила в нём великое сострадание, и так у него в уме возникла мысль: не указывает ли эта печаль Шмуэля-Нахума на то, что его желание походить на своих свояков и быть способным заниматься Торой сильно ?
Поэтому Барух начал беседу с Элиэзером-Реувеном: «Верно, конечно, что можно быть богобоязненным евреем и не будучи знатоком Торы. Несомненно также, что ремесло — великое дело. Ведь я сам живу трудом своих рук и не гнушаюсь никаким ремеслом. Поэтому я и сказал тебе при прежней возможности, что тебе не следует огорчаться оттого, что Шмуэль-Нахум — ремесленник. Однако, глядя на печаль, разлитую по лицу Шмуэля-Нахума, когда он следит за беседами о Торе между твоими зятьями, я прихожу к выводу, что его великое стремление к учёбе может привести его к тому, чтобы стать знатоком Торы». Итак, совет Баруха был, чтобы кузнец послал своего сына в какую-нибудь ешиву.
Услышав это предложение, Шмуэль-Нахум разрыдался и начал умолять отца, чтобы тот действительно послал его в какую-нибудь ешиву. Элиэзер-Реувен исполнил его желание, и, как стало известно Баруху спустя годы, Шмуэль-Нахум действительно стал знатоком Торы и даже стал зятем еврея — знатока Торы. Услышав об этом, Барух испытал удовлетворение от своей доли в этом. Его удовлетворение было не только от радости самого Шмуэля-Нахума, но и от радости Элиэзера-Реувена, страстным желанием которого было, чтобы его сын стал знатоком Торы.
После Песаха Барух снова отправился в путь. Он всё ещё намеревался добраться до Бешенковичей, чтобы учить там Тору у гаона рабби Авраама-Зеэва. Поскольку дорога в Бешенковичи проходила через Витебск, Барух решил ненадолго задержаться в Витебске, чтобы повидаться со своей семьёй, дядей, тётей и сестрой. Его сестра была уже замужем за учащимся ешивы из Сморгони по имени Йосеф-Ицхак, который впоследствии стал одним из рамим в витебской ешиве. Когда Барух прибыл в Витебск, супруги уже были благословлены ребёнком. Их квартира была на краю города.
Сначала Барух искал и нашёл своих дядю и тётю. Они очень обрадовались его возвращению. Они надеялись, что теперь он останется в стенах их дома. Разумеется, если бы он так поступил, он ни в чём не нуждался бы в доме. Они были готовы даже простить ему то, что он оставил их несколько лет назад, даже не потрудившись сообщить им о месте своего пребывания всё это время, словно канул в бездну. По правде говоря, они вообще не знали, что отдалило от них Баруха в своё время и что привело его теперь обратно. Барух со своей стороны не вдавался в долгие объяснения, по своей природе он любил говорить кратко. Но он пояснил им, что принял на себя такой путь в жизни — пользоваться только трудом своих рук и не нуждаться ни в ком.
Услышав, что его зять, р. Йосеф-Ицхак, — один из глав ешивы, – Барух пошёл в ешиву. Его намерением было также познакомиться с главами ешивы, а также с её учащимися и вообще понять суть этой ешивы. Когда Барух пришёл в ешиву, его зять был занят чтением своего урока. Барух наблюдал за ним со стороны: это был аврех среднего роста, красивой наружности, с чёрными глазами. Лицо его выражало решительность. Он стоял у кафедры и давал свой урок чистым и громким голосом и с хорошим объяснением.
Содержание урока было глубоким. Р. Йосеф-Ицхак разбирал сугию с большой остротой – причём одновременно сказанное воспринималось с большой простотой. И урок, и тот, кто его давал, оставили хорошее впечатление на Баруха. Когда учащиеся разошлись, каждый на своё место, для повторения урока, – уселся и Барух и начал углубляться в сугию, вокруг которой вращался урок. Барух понял, что его зять вложил в урок большую учёность и что попутно высказал много хидушей.
(В завершение урока рабби Йосеф-Ицхак сказал слово агады, объясняя изречение рава Хисды (Ктубот 75, а): «Грубый голос у женщины – это изъян, как сказано: ибо голос твой сладок и вид твой прекрасен». Он истолковал, что имеется в виду Кнесет Исраэль, называемая женой Святого, благословен Он. «Грубый голос» – молящийся, как требующий своих нужд, тогда это изъян, ибо молитва должна быть в мольбах, тогда она — «сладкий голос»).
После этого Барух послушал урок главы ешивы, гаона рабби Палтиэля, и был очарован им: никогда он не встречал такой глубины.
Теперь Барух отправился выполнять ряд задач, которые он взял на себя исполнить в Витебске. Во-первых, он пошёл припасть к могилам своих родителей. После этого он осуществил своё стремление снова погулять за городом на берегу реки Двины, где в детстве он гулял со своим отцом. Эти прогулки и беседы, которые велись во время них, ещё не стёрлись из памяти Баруха.
Выполнив эти задачи, которые были для него жизненно важны, он пошёл в дом своей сестры, куда позднее пришёл и его зять. Встреча между братом и сестрой и между шурином и зятем была очень сердечной. Р. Йосеф-Ицхак теперь узнал своего шурина, которого прежде видел в ешиве, не зная, кто он. После краткой беседы с сестрой Барух начал беседу о Торе со своим зятем, которая продолжалась долго.
Дело было накануне Шабата, и сестра хотела, чтобы он остался в её доме: «Конечно, ты проведёшь с нами Шабат, после того как мы так долго тебя ждали», – сказала она. И зять просил его остаться у них на Шабат. Но у Баруха была готова отговорка. Ведь, конечно, к его приходу готовились в доме дяди. Ведь там он появился сегодня впервые.
Так же он поступил и в доме дяди, куда пришёл после этого и обнаружил, что готовятся к тому, что он проведёт там Шабат. Отговоркой там послужил, разумеется, тот факт, что его сестра очень хочет, чтобы он провёл Шабат в её доме.
На самом деле у Баруха были свои планы. Его желанием было продолжать свой путь, и пользоваться трудом своих рук, и не нуждаться в других. Он не хотел быть на содержании за чужим столом даже на один Шабат, даже если это стол его сестры или его дяди.
Барух уже искал и нашёл бейт-мидраш, чтобы ночевать в нём. К Шабату он купил себе халы и какую-нибудь репу, как всегда по своему обыкновению.
Тем временем Барух решил остаться в Витебске, вместо того чтобы ехать в Бешенковичи, как планировал вначале, и учиться в той ешиве, в которой его зять служил одним из рамим. Помешает ли ему это в его поведении в Витебске? Барух уже достаточно твёрд в своём мнении, чтобы отступать на своём пути из-за кого-либо, и поэтому ему нечего бояться. Ни его сестра , ни его зять, ни его дядя, ни его тётя, ни кто-либо другой не способны повлиять на него.
Когда в конце концов его родственникам стало ясно, что Барух уклоняется от того, чтобы ночевать или есть в их доме, и что он довольствуется скудным хлебом, они стали настаивать, чтобы он объяснил им смысл своего поведения. Тогда Барух нашёл нужным объяснить им своё решение жить трудом своих рук и что поэтому он оставил их в своё время и не сообщал о месте своего пребывания. Всё то время он боялся, что не сможет устоять перед противоположными влияниями, будучи молодым и слабым. Поэтому он предпочёл быть на чужбине и скрываться, чтобы родственники и другие не вынудили его прибегнуть к помощи человека. Однако теперь, после того как он повзрослел, он хорошо знает, что ему предстоит, и твёрдо его решение идти по пути, который он избрал. Он уже не боится влияния других, и его родственникам дозволено знать об этом. Его просьба к ним лишь в том, чтобы они воздерживались от того, чтобы обременять его вопросами и упрёками относительно его пути, полного страданий, но преисполненного удовлетворения от сознания того, что он стоит на своих ногах в своём служении Вс-вышнему как чистый руками и непорочный сердцем.
