«Сефер а-зихронот» глава 25
| Эта страница находится на проверке из-за опасения нарушения авторских прав. |
| Можно провести обсуждение или загрузить разрешение на копирование на странице обсуждения. |
Из деревни в город
Евреи того поселения, где р. Бер служил раввином, были евреями простыми, но честными и простодушными. Р. Бер очень любил их, и особое удовольствие было для него учиться с ними. Однако Залман-Лейб, зять мельника, отравлял жизнь р. Бера и называл его «старым невеждой» или «проповедником невежд».
Среди жителей той деревни были двое стариков. Младшим из них был портной Йосе, у которого р. Бер снял комнату. Вторым был Шломо-свежевальщик, или, как его называли также, «Шломо-сирота». Прозвищем «сирота» Шломо называли и тогда, когда ему было больше ста лет. О возрасте Шломо можно было судить по тому, что Йосе, которому самому было тогда семьдесят, помнил, что когда он был ребёнком, Шломо был уже в возрасте сорока лет.
Шломо называли «сиротой» потому, что когда ему было три года, он остался сиротой без родителей и вырос у своего дяди-мясника. Когда Шломо было девять лет, дядя отдал его на работу и сделал его свежевальщиком шкур. В то время в деревне не было миньяна евреев. Деревенские тогда очень мало знали о еврействе. Сам Шломо никогда не выучил ни одного еврейского слова и вырос совершенным невеждой.
У Шломо не было и той возможности, которая была у других детей в деревне, слушать слова Торы. Обычно еврейские семьи, жившие в деревнях, выезжали на Грозные дни в соседние местечки, где в эти дни запасались определёнными «порциями» еврейства. Они молились тогда с общиной, слушали проповеди раввина и принимали участие в духовных переживаниях, которые охватывали общину в эти дни. Понятно, что и дети получали свою долю в еврействе
которое впитывали их семьи. Но Шломо был сиротой, и его дядя предпочитал, чтобы именно он оставался дома в те дни, когда семья пребывает в местечке, чтобы стеречь дом и присматривать за хозяйством. Так у Шломо не было никакой возможности научиться чтению и молитве, но с большими усилиями он выучил наизусть «Моде ани», Крият Шма и благословения «А-моци» и «Шеаколь». Когда Мордехай-мельник ввёл молитву с общиной и построил синагогу, Шломо приходил каждое утро в синагогу, облачался в талит и тфилин и слушал молитву других, довольствуясь ответами «Барух у у-варух шмо» и «Амен». Так было и в остальных молитвах дня. Шломо ел только хлеб и пил только воду, потому что не был способен благословлять на пищу другие благословения, кроме «А-моци» и «Шеаколь».
Портной Йосе тоже был очень простым человеком. Однако он уже умел читать и знал наизусть все повседневные молитвы и всю книгу Теилим. Он был скрупулёзен в заповедях, и особенно в заповеди ахнасат орхим. Особую осторожность он проявлял в шмират а-лашон и никогда не произнёс дурного слова ни об одном еврее. Вообще, он был краток в речах и довольствовался самой малой мерой разговора, по необходимости.
Из-за праведности этих двух стариков рабби Бер дружил с ними. Он старался помогать им своей учёностью, насколько это только было возможно. Этот факт дал Залману-Лейбу точку опоры для его насмешек над р. Бером, будто это служило доказательством его невежества.
Однажды случилось так, что у Залмана-Лейба появилась прекрасная возможность отравить жизнь р. Бера. Это было, когда р. Беру принесли вопрос о лёгком скотины, которую зарезали, чтобы обеспечить жителей мясом на Шабат. После долгого разбирательства р. Бер постановил, что скотина кошерна. Залман-Лейб ухватился за это, как нашедший большую добычу. По его словам, скотина была трефной. Он поднял скандал и утверждал, что р. Бер накормил трефным, да спасёт нас Милосердный. Простые евреи, знания которых в подобном были очень скудны, пришли в смятение. Они знали, правда, что Залман-Лейб ищет недостатки у р. Бера и сильно пренебрегает его честью, но, услышав, что он твёрдо стоит на своём мнении, будто р. Бер объявил кошерным трефное, — лишились душевного покоя.
Залман-Лейб пылко указывал на источники у законоучителей, согласно которым скотина трефная, а р. Бер доказывал из тех же самых источников, что его постановление верно, а тем временем деревенские пребывали в замешательстве. Р. Бер, который отнёсся к делу очень серьёзно, пытался вступить в спор с Залманом-Лейбом, чтобы доказать ему свою правоту, но Залман-Лейб стоял на своём и отвечал ему пренебрежительно, называя его «кормящим трефным».
Р. Бер поспешно составил «шеэлат-тшуву», которая включала всестороннее галахическое разбирательство, к раву из Яновичей с просьбой о его решении. В этом своём вопросе рабби Бер проявил глубокую учёность. Чтобы успокоить Залмана-Лейба, р. Бер показал ему вопрос перед тем, как собрался его отправить, но Залман-Лейб отказался даже взглянуть на рукопись. Он бросил её на землю и закричал, что не хочет вникать в эти «глупости». Р. Бер отправил вопрос в Яновичи, и через несколько дней пришёл ответ рава, в котором он подтверждает постановление. Евреи деревни успокоились, но Залман-Лейб не хотел уступать и продолжал стоять на своём мнении.
Наверное, страдания, которые р. Бер терпел от Залмана-Лейба, продолжались бы, если бы Мордехай-мельник следующим летом не переехал жить в Яновичи, взяв с собой также своего зятя. Только тогда р. Бер ощутил покой и начал находить удовлетворение в пребывании в деревне.
Мордехай купил себе дом и лавку на рынке Яновичей, по соседству с синагогой, в которой р. Залман-Хаим служил шамашем. Он начал молиться каждый день в этой синагоге и участвовать в уроках, которые шамаш давал публично. Через короткое время Мордехай стал габаем бейт-мидраша и помогал шамашу в его деятельности. И его зять,Залман-Лейб, молился в том же бейт-мидраше. Здесь он уже нашёл круг знатоков, так что ему было с кем вести пилпуль и проявлять свою учёность.
Р. Залман-Хаим, шамаш, чувствовал душевную связь с Залманом-Лейбом, который при его посредстве стал зятем Мордехая, и способствовал тому, чтобы его избрали теперь «магидом шиура» в ежедневном уроке Гемары, который проходил в бейт-мидраше. Залман-Лейб очень этим наслаждался, а его тесть был доволен. Зять Мордехая стал предметом разговоров в Яновичах.
Однако Залман-Лейб присмотрелся и убедился, что в то время как на его урок приходят лишь семь-восемь аврехов, круг слушателей Залмана-Хаима охватывает многие десятки, или сотни, евреев, которые участвуют в его уроках по Хумашу или Мидрашу. Это зажгло в сердце Залмана-Лейба огонь зависти, и он начал проявлять к нему ненависть и преследовать его. Шамаш не понимал, чего хочет от него зять Мордехая, и был вынужден поговорить об этом с его тестем. Р. Залману-Хаиму не мешала ненависть Залмана-Лейба, но его огорчал сам факт, что тот открылся ему как человек, не наделённый добрыми качествами. По мнению р. Залмана-Хаима, добрые качества имели больший вес, чем учёность, ведь «не изучение главное, а действие». Кроме того, р. Залман-Хаим испытывал определённое чувство вины за то, что из-за него Мордехай удостоился такого зятя, гоняющегося за почётом.
Поэтому р. Залман-Хаим решил сделать всё, чтобы побудить Залмана-Лейба изменить свои пути. Не глядя на отношение Залмана-Лейба к нему, — он подчёркнуто проявлял к нему уважение и почтение. На своих публичных уроках он объяснял слушателям величие значения изучения и знания Торы и указывал как на пример на Залмана-Лейба, на его учёность и на урок Гемары, который он даёт публично.
Это очень впечатлило Залмана-Лейба. Вдруг он увидел перед собой совершенно иного человека, платящего добром за зло. Он ожидал недружелюбного отношения со стороны р. Залмана-Хаима, который видит его ненависть к себе, а в итоге тот проявляет к нему такую привязанность. Вообще, Залман-Лейб начал замечать добрые качества удивительного шамаша, и понемногу его начали мучить угрызения раскаяния.
Наконец в душе Залмана-Лейба произошла большая перемена, и р. Залман-Хаим начал приобретать на него влияние. Со временем Залману-Лейбу стало ясно, что одной его учёности недостаточно и что нужны также добрые дела.
С тех пор возникла глубокая дружба между шамашем и зятем Мордехая. То, в чём никому другому не удалось повлиять на Залмана-Лейба, удалось р. Залману-Хаиму, шамашу, лишь силой того, что он сам был примером доброты сердца и терпения.
