Перейти к содержанию

«Сефер а-зихронот» глава 59

Материал из Хабадтекста
Эта страница находится на проверке из-за опасения нарушения авторских прав.
Можно провести обсуждение или загрузить разрешение на копирование на странице обсуждения.
«Сефер а-зихронот»
Глава 1 • Глава 2 • Глава 3 • Глава 4 • Глава 5 • Глава 6 • Глава 7 • Глава 8 • Глава 9 • Глава 10 • Глава 11 • Глава 12 • Глава 13 • Глава 14 • Глава 15 • Глава 16 • Глава 17 • Глава 18 • Глава 19 • Глава 20 • Глава 21 • Глава 22 • Глава 23 • Глава 24 • Глава 25 • Глава 26 • Глава 27 • Глава 28 • Глава 29 • Глава 30 • Глава 31 • Глава 32 • Глава 33 • Глава 34 • Глава 35 • Глава 36 • Глава 37 • Глава 38 • Глава 39 • Глава 40 • Глава 41 • Глава 42 • Глава 43 • Глава 44 • Глава 45 • Глава 46 • Глава 47 • Глава 48 • Глава 49 • Глава 50 • Глава 51 • Глава 52 • Глава 53 • Глава 54 • Глава 55 • Глава 56 • Глава 57 • Глава 58 • Глава 59 • Глава 60 • Глава 61 • Глава 62 • Глава 63 • Глава 64 • Глава 65 • Глава 66 • Глава 67 • Глава 68 • Глава 69 • Глава 70 • Глава 71 • Глава 72 • Глава 73 • Глава 74 • Глава 75 • Глава 76 • Глава 77 • Глава 78 • Глава 79 • Глава 80 • Глава 81 • Глава 82 • Глава 83 • Глава 84 • Глава 85 • Глава 86 • Глава 87 • Глава 88 • Глава 89 • Глава 90 • Глава 91 • Глава 92 • Глава 93 • Глава 94 • Глава 95 • Глава 96 • Глава 97 • Глава 98 • Глава 99 • Глава 100 • Глава 101 • Глава 102 • Глава 103 • Глава 104 • Глава 105 • Глава 106 • Глава 107 • Глава 108 • Глава 109 • Глава 110 • Глава 111 • Глава 112 • Глава 113 • Глава 114 • Глава 115 • Глава 116 • Глава 117 • Глава 118 • Глава 119 • Глава 120 • Глава 121 • Глава 122 • Глава 123 • Глава 124 • Глава 125 • Глава 126 • Глава 127 • Глава 128 • Глава 129 • Глава 130 • Глава 131 • Глава 132 • Глава 133 • Глава 134 • Глава 135 • Глава 136 • Глава 137
Часть 3
Введение • Глава 1 • Глава 2 • Глава 3 • Глава 4 • Глава 5 • Глава 6 • Глава 7 • Глава 8 • Глава 9 • Глава 10 • Глава 11 • Глава 12 • Глава 13 • Глава 14 • Глава 15 • Глава 16 • Глава 17 • Глава 18 • Глава 19 • Глава 20 • Глава 21 • Глава 22 • Глава 23 • Глава 24 • Глава 25 • Глава 26 • Глава 27

Счастливый в своём несчастье

Аарон-Шмуэль был уроженцем Добромысли, он был по природе молчалив и замкнут. Очень редко слышали, чтобы он говорил громко. Даже молитвы, которые он к тому же не умел произносить как следует, он молился шёпотом.

Бецалель-Хаим был уроженцем деревни по имени Камари, и многие называли его по имени его деревни. Первым, кто поселился в этой деревне, которая относилась к поместьям дворянина Раута, был дед Бецалеля-Хаима, Моше-Биньямин, который удостоился звания «кацап» (обычное прозвище неевреев России), потому что умел петь русские песни, а также исполнять русские пляски.

Моше-Биньямин был богобоязненным евреем, совершенно далёким от неевреев и от их культуры. Однажды он слушал урок «Эйн Яаков» и услышал о великой заповеди веселить жениха и невесту и истории о танаях и амораях, которые веселили жениха и невесту разными способами. С тех пор он решил служить бадханом на свадьбах, посредством русских песен и плясок.

Поэтому он раздобыл русскую меховую шапку, типичный костюм и сапоги русского человека, и всюду, где праздновалась свадьба, приходил туда, одетый в свой русский наряд, и пел и плясал, так он удостоился звания «кацап».

Когда Моше-Биньямин поселился в Камари, местным помещиком был некий Юзеф, который был большим другом евреев. Он часто велел нагружать телеги зерном, овощами и фруктами и отвозить их рабби Танхуму-Шмуэлю, раввину Добромысли, чтобы тот раздал их среди еврейских бедняков.

Дружба Юзефа к евреям проистекала из определённого случая. Когда он был ребёнком восьми лет, он упал с мчавшейся лошади и сломал шею. Был вызван врач, и тот пришёл и перевязал его, но это не помогло. Боли Юзефа усилились, у него поднялся сильный жар, и он потерял сознание.

Отец Юзефа был вольнодумцем и, кроме того, питал лишь малую симпатию к евреям. Напротив, у его жены, матери ребёнка, были совершенно противоположные взгляды, и особенно она почитала еврейских праведников. Зная, что р. Танхум-Шмуэль — великий праведник, она взяла ребёнка к нему. Рав дал своё благословение и велел снять с ребёнка повязку. Ребёнок тотчас полностью исцелился.

Когда «помещица» с ребёнком покинула поместье, чтобы поехать в Добромысль к раву, помещика не было в поместье, поскольку, если бы он был там, он не дал бы ей поехать. Когда он прибыл во двор и услышал о поездке жены к раву, он исполнился большого гнева. Он начал буйствовать и кричать: «Как она посмела так поступить? Ведь она выставила меня на посмешище и поругание в глазах всех!».

Он сразу послал всадника в Добромысль поспешить и приказать помещице, чтобы она не глупила и тотчас вернулась домой. Одновременно он послал гонца к деревенскому священнику просить искупления для своей жены за то, что она осквернила христианскую веру, обратившись к раву.

Однако ещё до того, как вернулись гонцы, прибыла помещица со своим Юзефом, здоровым и невредимым. Счастливая помещица не переставала выражать своё восхищение и восхвалять чудеса еврейского рава.

Помещик, который видел чудо собственными глазами, не покорился. «Это сделано посредством колдовства и идолопоклонства, — утверждал он, — и теперь надо мной будут смеяться ещё больше». Он не хотел простить свою жену, а тем более рава, и осыпал его бранью и поношениями.

Спустя короткое время помещик заболел и умер. Юзеф, его единственный наследник, был выращен и воспитан матерью быть другом евреев, и таким он был все дни своей жизни.

Моше-Биньямин, который поселился в Камари и занимался своими делами, веселя жениха и невесту как русский «кацап», не ожидал вознаграждения и совершал свои действия ради Небес. Но с Небес ему было дано вознаграждение.

Это было, когда Юзеф, помещик из Камари, попал на еврейскую свадьбу и впервые увидел Моше-Биньямина, в его русском наряде пляшущего и поющего, как «настоящий» русский. Это понравилось помещику, который после беседы с ним пригласил его переселиться в его поместье и назначил его управляющим всеми своими делами и своей правой рукой. Он называл его: «Мошка Москвиль» (Моше-москвич).

С тех пор засияло солнце успеха для Моше-Биньямина. Вместе с этим выросли его богобоязненность и его тщательность как в лёгком, так и в строгом.

[Примечание переводчика: нижеследующие слова — перевод рава-хасида р. Уриэля Цимера, благословенной памяти, который был найден для отрывков, появляющихся в «Сефер а-зихронот» на идише в продолжение вышесказанного. А в продолжение сказанного, в следующей главе, мы вернёмся, с Б-жьей помощью, к нашему переводу]

Эрув тхумин он сделал, чтобы можно было ходить в местечко по субботам и праздникам и чтобы могли также приходить к нему. Там, во дворе, родился и его сын Йоше.

Очень старался Моше-Биньямин сделать своего сына ламданом, однако не преуспел и ввёл его в свою торговлю, хотя ламданом Йоше не был, зато был очень богобоязненным. Каждый день он ходил в Добромысль молиться с общиной и слушать уроки «Эйн Яаков» и подобные занятия.

В том же дворе помещика родился Бецалель-Хаим, который, подобно своему отцу и деду, был простым человеком, но выдающимся в своей богобоязненности. Потом Бецалель-Хаим переехал жить в деревню Камари, а потом в Добромысль. Вступил в компаньонство с Аароном-Шмуэлем в винокурении и продаже товара в окрестных деревнях.

При этом его простодушии и осторожности не было удивительно, что он и его компаньон чувствовали себя такими подавленными, когда узнали, что забыли продать хамец. Несмотря на слова рава и успокаивающие слова даяна, что прегрешение не так уж сурово, Бецалель-Хаим всё ещё не успокоился и вернулся домой удручённым.

Седер обратился для него в траур. Он дал обет не извлекать больше никакой пользы из всего, что находится на винокурне, и не хотел довольствоваться тем, что постановил рав, что ему следует вылить готовое пиво. Бецалель-Хаим хотел пойти ещё дальше, чтобы быть уверенным, что исполнил свой долг перед Небесами.

Лишь тогда он немного успокоился и, закончив седер, лёг спать. Однако ещё прежде чем успел заснуть, он увидел через окно, что небо красное. Он сразу понял, что где-то вспыхнул пожар. Он тотчас оделся и вышел наружу. Тем временем небо продолжало краснеть, люди собирались на улице, и слышались крики «Пожар!» (огонь) люди бегали туда и сюда, и никто не знал, где разгорелся огонь.

Лишь спустя некоторое время стало известно, что пожар идёт из-за города, из того места, где находилась винокурня Бецалеля-Хаима и Аарона-Шмуэля. Несколько соседних домов, а также сама винокурня горели в огне. Когда Бецалель-Хаим прибыл на место, он увидел евреев и неевреев, тушащих пожар. Приносили воду вёдрами и вёдрами, но пламя было слишком велико, чтобы с ним можно было справиться.

Прошло немного времени, и крестьянские дома вокруг, а также сама винокурня сталипищей огня. Всё, что ещё можно было сделать, — это не дать огню распространиться дальше и дойти до Добромысли.

Люди, смотревшие на Бецалеля-Хаима во время пожара, когда он видел, как всё его имущество сгорает в пламени, сочувствовали ему. Однако, к изумлению всех, Бецалель-Хаим был полон радости и прямо плясал от большого удовольствия. Лишь когда он уверился, что от винокурни не осталось ни следа, ни остатка, он побежал с большой радостью в местечко, разбудил своего компаньона Аарона-Шмуэля и сообщил ему добрую весть, что их винокурня сгорела. — Хвала и благодарение Святому, благословен Он, — сказал он, — теперь мы можем быть уверены, что не будем больше извлекать пользы из хамеца, что в ней. Так или иначе, я дал обет не извлекать больше пользы из всего, что на винокурне. Сначала Аарон-Шмуэль не желал с этим согласиться, однако когда узнал, что так или иначе винокурня погибла, кивнул в знак согласия и сказал, что это не иначе как от Б-га и да будет это искуплением за то, что они не продали свой хамец в тот канун Песаха.

От большой радости Бецалель-Хаим уже не пошёл спать в ту ночь и пошёл в бейт-мидраш до рассвета. Из-за пожара и другие лишились сна, и в бейт-мидраше уже было несколько человек. Все говорили теперь о пожаре. Некоторые высказывали мнение, что пожар пришёл в наказание компаньонам не продали свой хамец, однако когда Бецалель-Хаим пришёл в бейт-мидраш, он сказал, что это вовсе не наказание, и спасение он видит в пожаре. На сердце у него теперь легко, и он не очень тревожится о том, что лишился своего имущества и заработка.

— Только бы дал Г-сподь жизнь и здоровье, — сказал он, — и заработок тоже найдётся.

Теперь все говорили о пожаре и о том, что он пришёл после того, как оба компаньона почувствовали себя виновными в том, что забыли продать свой хамец. Тем временем забыли спросить о причине пожара, который начался в одном из соседних домов необрезанных. Лишь на следующий день в Добромысли стало известно, что произошло, и действительно, это было особенное событие.

Возле винокурни жили несколько необрезанных, между которыми всегда была ссора. В тот канун Песаха один набросился на своего товарища и ударил его железным прутом, которым сломал ему рёбра. Необрезанного принесли домой, пока душа ещё была в нём.

У избитого необрезанного был сын, который хотел отомстить за своего отца. Тот поднялся глубокой ночью, когда евреи местечка уже закончили седер и легли спать, и поджёг дом соседа, когда все его обитатели спали. И чтобы быть уверенным, что никто из жителей дома не спасётся, он запер за ними дверь снаружи.

Огонь стремительно распространился по дому, и спящая семья оказалась как в западне. Трое из членов семьи спаслись, выпрыгнув через окно, а четверо других сгорели заживо. Также сгорели лошади и скот в хлеву.

Было в Добромысли место для разговоров и размышлений. С одной стороны, ощущали содрогание от жестокости неевреев, но с другой стороны видели всё величие души еврейского человека. Особенно это впечатлило р. Ицхака-Шауля и Баруха. Когда оба пришли в то утро в бейт-мидраш, чтобы побольше узнать о пожаре, они застали всё общество «Теилим» собравшимся и читающим Теилим громким голосом и с огромной сосредоточенностью.

Бецалель-Хаим стоял на биме и читал Теилим вместе со всей общиной. Было видно, что Бецалель-Хаим хотел именно быть ведущим чтецом в то утро, и его чтение Теилим было не как у того, чьё сердце разбито от большого ущерба, который он потерпел, а как у того, кто воздаёт хвалу и благодарение перед Святым, благословен Он. Было ясно, что Бецалель-Хаим чувствует себя виновником торжества.

Вот тебе пример простого еврея, — сказал р. Ицхак-Шауль Баруху, — и тем не менее ламданим смотрят на него сверху вниз, как на амей а-арец, у которых нет доли в их мире.

Барух согласился с ним, и р. Ицхак-Шауль хотел вывести из всего этого нравоучение: — От моего отца я слышал от имени Бешта, что простой человек уподоблен засеянному полю, которое от небесного дождя пьёт воду и даёт свой урожай. А знаток Торы — как орошаемое поле, которое его хозяин поливает, и по этому оно даёт свой урожай. И как живописец, который является удивительным мастером живописи, ведь в его искусстве, когда он изображает поле и его урожай такими, каковы они на самом деле, согласно великолепию природы, которую запечатлел в нём Святой, благословен Он, и всякий мастер, чья картина больше соответствует природе, тот более велик в своём искусстве. И так это с простым человеком и человеком Торы. Человек Торы — как орошаемое поле, и может быть, что урожай с него лучше урожая обычного поля. Но великолепие природы, которую запечатлел Святой, благословен Он, которое есть истина, — оно в поле, которое от небесного дождя пьёт воду, больше, чем в орошаемом поле.

Великим новшеством было в глазах Баруха то, что ему было чему поучиться и у Нахума-Шмуэля, сына кузнеца. После того как он услышал от него о великом успехе, которого тот добился в своей учёбе в ешиве, что в Дубровно, он услышал от него также о его встречах с людьми, у которых он учился.

Шмуэль-Нахум тоже уже находился под влиянием учения хасидизма. Он тоже всегда критически указывал на то, что учащиеся отделяют себя от простых людей и смотрят на них с пренебрежением, как будто те были людьми иного мира.

В Дубровно Шмуэль-Нахум помогал несколько часов в день на мельнице. Это он делал, чтобы кормиться трудом своих рук. Мельница принадлежала еврею по имени р. Ерахмиэль-Гирш, который был выдающимся ламданом и богобоязненным. Его имя было известно благодаря уроку Гмары, который он давал в одном из бейт-мидрашей. Этот р. Ерахмиэль-Гирш смотрел с презрением и даже с враждой на простых людей, и Шмуэль-Нахум мог видеть это по его отношению к одному из его работников, Баруху-Шимону, работа которого была грузить и разгружать телеги, привозившие зерно на мельницу.

У р. Ерахмиэля-Гирша, владельца мельницы, было два помощника, кроме Шмуэля-Нахума. Первым был Барух-Шимон, о котором уже было рассказано, а вторым —

р. Эфраим-Калман, который был полной противоположностью Баруха-Шимона: насколько велико было невежество Баруха-Шимона, настолько велика была учёность р. Эфраима-Калмана, который имел обыкновение учиться наизусть всякий раз, когда стоял у жерновов.

Р. Ерахмиэль-Гирш, хозяин, показывал своим отношением к этим двум людям, как велика в его глазах разница между ламданом и простым человеком. К р. Эфраиму-Калману он проявлял большое уважение и часто беседовал с ним о словах Торы, тогда как к Баруху-Шимону он проявлял презрение и отвращение. Именно р. Эфраим-Калман относился дружелюбно к простым людям и часто упрекал хозяина за его отношение к своему второму работнику, он напоминал р. Ерахмиэлю-Гиршу изречение наших мудрецов: «Если ты изучил много Торы, не приписывай этого себе в заслугу». Р. Ерахмиэль-Гирш слушал молча, как тот, кто не осмеливается спорить с р. Эфраимом-Калманом, ламданом, но это не изменило его отношения к Баруху-Шимону, особенно когда р. Эфраима-Калмана не было рядом. Он изнурял его работой, оскорблял и угнетал его.

Однажды Шмуэль-Нахум увидел следующую сцену: это был один из дней, когда нечего было молоть. В то утро р. Ерахмиэль-Гирш дал свой урок по сугии «положил на дерево» (эрув), спор Рабби и мудрецов («Эрувин», 33). По этому вопросу он произнёс острый пилпуль и потому чувствовал себя в приподнятом настроении. Когда он пришёл на мельницу, он повторил перед р. Эфраимом-Калманом пилпуль, и между ними развернулся спор.

Оба ламдана были погружены в свою Тору, а на мельнице нечего было делать. И вот Барух-Шимон собрался в своём углу и начал читать стихи Теилим. Может быть, от душевной боли из-за того, что он не способен понять слова Торы, из его глаз начали литься слёзы.

Тем временем оба ламдана закончили свою беседу о Торе, и р. Ерахмиэль-Гирш заметил, что Барух-Шимон читает Теилим и заливается слезами. Тот дошёл до глав «Алеля» в Теилим и произносил их с воодушевлением, но на свой простонародный лад, не произнося слова полностью. Многие слова выходили из его уст искажёнными. Ерахмиэль-Гирш подошёл к Баруху-Шимону и прервал его, сказав пренебрежительным и насмешливым тоном:

«Мало того, Барух-Шимон, что ты убиваешь Алель и хоронишь его, так ты ещё и оплакиваешь его». Закончив свои слова, он расхохотался над своей «остротой».

Барух-Шимон был ошеломлён и сидел пристыженный и униженный.

Р. Эфраим-Калман вскипел: «Наши мудрецы говорят, что из каждого слова хвалы Святому, благословен Он, выходящего из уст еврея, создаётся ангел, будь то ламдан или простой человек. Ангелы становятся заступниками за тех, через кого они были созданы». В его словах слышалась нотка резкого упрёка.

Р. Ерахмиэль-Гирш всё ещё продолжал смеяться и ответил на замечание р. Эфраима-Калмана: «Ангелы, которые создаются из таких слов, как у Баруха-Шимона, надо полагать, увечные и калеки…»

«А как, по-твоему, выглядят ангелы, создаваемые из наших хидушей Торы?» — спросил р. Эфраим-Калман с ноткой критики.

«Ангелы, создаваемые нами, — ответил р. Эфраим-Калман просто, — здоровые и сильные, отлитые из железа и кремня, они сияют, как солнце, и взлетают с песней и пением прямо к Престолу Славы».

«Нет, р. Ерахмиэль-Гирш! Мне кажется, что ангелы, которые, по твоим словам, увечные, милее Святому, благословен Он, чем ангелы, которые, по-твоему, здоровые и сильные и отлитые из железа».

Р. Ерахмиэль-Гирш ничего не ответил на это. С тех пор он остерегался обижать Баруха-Шимона в присутствии р. Эфраима-Калмана. С другой стороны, с тех пор выросла его неприязнь к простодушию Баруха-Шимона и особенно к его обычаю строго соблюдать хождение два раза в день в синагогу, чтобы молиться с общиной. Он даже начал упрекать его в том, что тот не выполняет свою работу добросовестно и «тратит» время на хождение в синагогу.

Барух-Шимон отстаивал своё право ходить в синагогу молиться с общиной: «И у тебя нет никакого права высказывать мне мнение в этом деле, так же как по субботам и праздникам я освобождён от работы».

«Но Святой, благословен Он, не нуждается в твоих молитвах, — ответил р. Ерахмиэль-Гирш с намерением задеть, — для такого ам а-арец, как ты, достаточно молитвы дома».

Эти слова очень задели сердце Баруха-Шимона, и слёзы встали в его глазах: «Что мне делать, — сказал он, — если Святой, благословен Он, не даровал мне способностей, чтобы быть ламданом, и вдобавок мне суждено посвящать своё время перетаскиванию мешков, так что у меня не остаётся времени послушать урок?!».

У р. Ерахмиэля-Гирша был племянник по имени р. Шалом-Йехиэль из Горок, товарищ р. Ицхака-Шауля. Этого племянника он держал в своём доме, поскольку был бездетным. Р. Шалом-Йехиэль давно приобщился к учению Бешта, и когда услышал, как его дядя оскорбляет простодушного и простого Баруха-Шимона, сказал ему:

— Дядя! Бааль-Шем-Тов сказал, что милее в его глазах простые евреи с простодушным и чистым сердцем, чем ламданим, гордящиеся своей учёностью.

Он подробно рассказал ему о Беште и его учениках, и его слова повлияли на мельника, который начал лучше относиться к Баруху-Шимону.

Из учений Бешта, переданных рабби Ицхаком-Шаулем:

‏1. Душа изучает Тору из уст Святого, благословен Он, в Мтивта де-ракиа, и Святой, благословен Он, посылает душу вниз в этот мир, чтобы превратить «я» в «ничто». Даже тот, кто действительно находится на ступени «я» в делах Торы и заповедей, должен сделать из «я» — «ничто», познать своё ничтожество по сравнению с простодушной простотой простого еврея.

‏2. Сказали наши мудрецы («Йома», лист 72, сторона 2): «Удостоился — становится для него эликсиром жизни, не удостоился — становится для него смертельным ядом (в отношении изучения Торы), ве-айну де-амар Рава (и это то, что сказал Рава): ба-уман ла (когда он верит в неё) — сама де-хаей (эликсир жизни), бе-ла уман ла (когда он не верит в неё) — сама де-мота (смертельный яд)». Какое отношение имеют удостоенность и вера к изучению Торы — ведь Тора есть мудрость, а всякая мудрость и наука приобретаются усилием мозга? И ещё: ведь вера — в то, что выше разума, а к Торе, которая есть мудрость, понятие веры не относится. — И вот в Гмаре «Шабат» (лист 88, сторона 2): «Сказал Рава: для идущих в ней направо — эликсир жизни, для идущих в ней налево — смертельный яд», и объяснил Раши: «Идущие направо — занятые всеми своими силами и усердствующие, чтобы познать её тайну». Изучающий Тору должен знать простой верой, что в каждом слове Торы есть внутренняя тайна, и он должен утруждать мозг и напрягать разум, чтобы познать внутреннюю тайну, что в ней. Только такое изучение производит чистоту и очищение в изучающем Тору. И это: «удостоился» — если изучающий Тору становится чистым благодаря изучению — то если он будет продолжать изучать таким образом, она становится для него эликсиром жизни. А если изучающий Тору не становится чистым благодаря изучению Торы (поскольку не ищет внутренней сути в Торе), но, напротив, становится грубым и плотным — тогда она становится для него смертельным ядом.

‏3. «И Иерусалим был разрушен лишь за то, что они основывали свои суждения на законе Торы». «Иерусалим» — это страх Небес, и поведение, которое только по закону Торы, разрушает страх Небес, а сверх требования закона — укрепляет страх Небес.