«Сефер а-зихронот» глава 22
| Эта страница находится на проверке из-за опасения нарушения авторских прав. |
| Можно провести обсуждение или загрузить разрешение на копирование на странице обсуждения. |
Весёлый нищий
Влияние книг мусара на Баруха было таким, что он начал прямо-таки удивляться самому себе, как он мог до сих пор обходиться без них. Он продолжал сравнивать свои реакции и отношение к разным событиям в прошлом снова вспомнил событие, к которому теперь отнёсся бы совсем иначе, чем тогда.
Это было, когда Барух находился в Добромысли во второй раз, в дни перед праздником Песах, когда все евреи заняты приготовлениями к святому празднику.
В Добромысли жил тогда еврей по имени р. Авраам-Биньямин, знающий грамоту, который кормился трудом своих рук. Он зарабатывал на жизнь чисткой шерсти и её сортировкой, тяжёлым ремеслом, от которого невозможно разбогатеть. Однако р. Авраам-Биньямин никогда не искал богатства. Он довольствовался малым и был доволен работой, которой он способен заработать на кусок хлеба для своей семьи. Это была большая семья: во-первых, у р. Авраама-Биньямина было семеро детей. Кроме того, за его столом ели его отец и мать, а также его тесть и тёща, которые были стары и лишены возможности заработка. Разумеется, чтобы прокормить такое число душ, – заработка р. Авраама-Биньямина хватало с большим трудом.
Несмотря на положение, в котором находился р. Авраам-Биньямин, и его тяжкий труд ради пропитания, – он не взял своего старшего сына, которому было тогда 15 лет, в мастерскую в помощь своей работе, а послал его в ешиву учить Тору. И остальных своих детей он отдал учить Тору. Р. Авраам-Биньямин один нёс на своих плечах всё бремя пропитания своей большой семьи.
Будучи сам бедным, – р. Авраам-Биньямин много давал цдаки, и его дом был всегда открыт для бедных странников, которые находили у него ночлег и трапезу, чтобы утолить свой голод.
Вся Добромысль знала о р. Аврааме-Биньямине, о его добром сердце и о его бедности. Вместе с тем он никогда не хотел прибегать к чьей-либо помощи. Даже ссуду, гмилут хесед, он отказывался брать у кого бы то ни было. В случае нужды он выносил на продажу вещи из своего дома, пока не продал даже подушки из-под своей головы. И субботний светильник своей жены он продал, и его супруга зажигала субботние свечи в глиняном светильнике, который сделал старший сын. Р. Авраам-Биньямин, его супруга и остальные домочадцы пользовались глиняным светильником, как будто это было драгоценное украшение.
Р. Авраам-Биньямин имел обыкновение сначала заботиться о пропитании стариков, своих родителей и родителей жены, после этого – заботился о пропитании жены и детей, себя он оставлял напоследок, не садился есть прежде, чем все остальные утолят свой голод.
Несмотря на бедность и тяготы жизни, р. Авраам-Биньямин был всегда весел и пребывал в приподнятом настроении. Когда его спрашивали о его здоровье и о положении с заработком, – он отвечал: «Не о чем беспокоиться. Шломке учится в ешиве, Давид-Арье и Хаим-Элияу учатся в хедере, а младшие учатся... немного голодать...»
Р. Авраам-Биньямин говорил эти слова в добром расположении духа и с радостной интонацией, к великому удивлению слушателей. В его словах не слышалось ни пылинки горечи, он добавлял всерьёз: зачем беспокоиться? У нас есть Б-г на небесах, и Он позаботится обо мне, о моих домочадцах и обо всём Израиле.
Порой р. Авраам-Биньямин подшучивал над самим собой, говоря: я строго соблюдаю «исру хаг» в отношении обычая поститься по понедельникам и четвергам, ибо я пощусь также по вторникам и пятницам...
Тем не менее все жители Добромысли знали, что нет в местечке дома веселее, чем дом р. Авраама-Биньямина. Кто проходил в ночь Шабата мимо этого дома, ощущал всю полноту значения «онег Шабат». Дом был погружён в землю до самых окон, стены были подпёрты брёвнами, чтобы не упали. Несмотря на это, оконные стёкла были чистыми, стены побелены, на столе была постелена белая и чистая скатерть, и три восковые свечи горели гордо и весело в глиняном светильнике. Две пары стариков, родители р. Авраама-Биньямина и его жены, сидели во главе стола, а вокруг них р. Авраам-Биньямин и все члены семьи. На столе стояла миска с горячей водой вместо супа, и ломти хлеба были розданы между всеми сидящими.После того как поели хлеба и отхлебнули горячей «подливки», – все запели субботние змирот с большим воодушевлением, словно они ели лучшие из субботних блюд.
В один из будних дней, в послеполуденные часы, когда Барух сидел один в бейт-мидраше и учился, вдруг послышались крики и смятение. В бейт-мидраш ворвались двое-трое евреев, неся еврея, лицо которого было покрыто кровью, и он выглядел полумёртвым. Люди входили с шумом и плачем. Выяснилось, что раненый — не кто иной, как р. Авраам-Биньямин.
Что здесь произошло? – Как стало известно Баруху, р. Авраама-Биньямина нашли лежащим на перепутье по дороге в Бабиновичи, недалеко от Добромысли, под деревом, избитым, раненым и истекающим кровью. Никто не знал, что случилось, и от самого раненого тоже не было возможности ничего узнать. Тотчас его принесли в Добромысль, и, поскольку бейт-мидраш был ближе, чем его собственный дом, – его внесли в бейт-мидраш.
Тотчас всё местечко сбежалось, смятение и крики усилились. Пришёл врач местечка и начал осматривать р. Авраама-Биньямина. Он был ещё жив, но врач не был уверен, что он выйдет из своего тяжёлого состояния. Община начала говорить Теилим за больного. И Барух участвовал в чтении Теилим, но, как он помнит, его сердце не было к этому расположено, поскольку он не чувствовал той печали, которую чувствовали все остальные. Он ощущал себя как тот, кто попал в чужой мир, в котором он бродит одиноким и отделённым от всех остальных.
Только теперь Барух способен постичь серьёзность своего поведения в то время. Ему следовало больше ощущать печаль и боль из-за несчастья, постигшего р. Авраама-Биньямина, и это должно было больше потрясти его, внутренне и душевно. Более того: эта печаль должна была наполнить его сердце ещё прежде, чем усилился вопль в бейт-мидраше. Печаль и боль другого еврея ему следует чувствовать как свою собственную печаль и боль.
Ещё он вспомнил продолжение тогдашней цепи событий. Двое суток лежал р. Авраам-Биньямин, витая между жизнью и смертью. Душераздирающей картиной был приход членов семьи р. Авраама-Биньямина – его родителей и родителей его жены, его жены и детей – в бейт-мидраш. Увидев перед собой больного, лежащего полумёртвым, они окружили его воплем, который тотчас распространился по всему бейт-мидрашу.
Были такие, кто считал, что умирающего следует отнести к нему домой, но врач сказал, что лучше не трогать его с места. Врач тем временем занимался разными процедурами. Другие присоединились к его мнению, говоря, что само пребывание р. Авраама-Биньямина в святом месте является сгулой для его исцеления. Община не переставала говорить Теилим, а все члены семьи сотрясали миры у арон-кодеша, бейт-мидраш не утихал ни на мгновение , в то время как все ухаживали за больным или молились возле больного, на котором признаки жизни были видны лишь с трудом.
Барух ходил в те дни словно в мире Тоу. С одной стороны, он не чувствовал печали, которую чувствуют все, и поэтому не был причастен к их чувствам, с другой стороны, он не был способен погрузиться в свой собственный мир и углубиться в свою учёбу, поскольку шум в бейт-мидраше был слишком велик, чтобы позволить ему сосредоточиться.
После того как р. Авраам-Биньямин пребывал в состоянии агонии несколько суток, – он вдруг открыл глаза, начал свободно дышать и попросил немного воды. Выяснилось, что р. Авраам-Биньямин спасён от смерти и что он теперь снова принадлежит жизни.
Весть о том, что р. Авраам-Биньямин избавился от опасности, быстро распространилась по всему городу. Снова люди сбежались, и радость была велика. Все чувствовали, что здесь произошло чудо, и радость семьи была безмерно велика.
Врач сказал, что всё это произошло благодаря его ухищрениям, а все остальные считали, что это произошло благодаря молитвам, которые возносились за здоровье больного без перерыва. Во всяком случае, теперь можно было перенести больного из бейт-мидраша к нему домой.
Через несколько дней наступила ночь седера, и р. Авраам-Биньямин уже был способен сидеть за столом и праздновать праздник вместе со своими домочадцами с весельем, которое всегда ощущалось в доме, и в большей мере, чем всегда. Но эта радость
была радостью всей Добромысли, жители которой чувствовали себя причастными к радости спасения.
Барух, который прежде не чувствовал полной печали, не чувствовал теперь и полной радости. Вообще он не был причастен к чувствам и переживаниям евреев Добромысли или евреев других мест. Он пребывал в своём собственном мире, одинокий и замкнутый, оторванный от всех остальных.
Это душевное явление теперь в прошлом, Барух вошёл как бы в новый и чуткий мир, в котором не только разум служит средством восприятия и ощущения, но и сердце и душа. Теперь как будто его внутреннее «я» получило выражение, возникла связь и соединение между его разумом и его чувством, и он стал теперь другим, цельным человеком. Именно книги мусара поставили его на его новый путь.
