«Шулхан арух» (Алтер Ребе)/Законы свидетельства, документов и шлишута
«Хошен мишпат», законы свидетельства, документов и шлишута
Законы свидетельства, документов и шлиш[у]та, и в нём 53 пункта: Всякий, кто знает свидетельство в пользу своего товарища, и пригоден свидетельствовать за него, и его товарищу есть польза от его свидетельства, — обязан свидетельствовать за него в суде, если тот потребует от него, чтобы он засвидетельствовал за него, как когда с ним есть ещё один свидетель, так и когда он один. И во всяком случае, один свидетель пусть свидетельствует только в денежном деле, которое приводит к клятве, или в деле запрета, чтобы удержать от запрета, но если запрет уже совершён, пусть не свидетельствует, и он лишь как распространяющий дурную славу о своём товарище, ибо одному свидетелю не доверяют, чтобы по его слову наказать человека, как сказано «Не должен выступать один свидетель против человека в любой вине и т. д.». Но двое обязаны свидетельствовать, чтобы наказали человека за прегрешение, которое он совершил, ибо это повелевающая заповедь в Торе «И искорени зло из среды твоей» при прегрешении, за которое повинны смертью, и так же при остальных прегрешениях для наказания, подобающего им: Знаток Торы, который знает свидетельство в пользу своего товарища, и тот потребовал от него, чтобы он засвидетельствовал за него перед судом, меньшим, чем он, в мудрости, и ему унизительно идти к ним, если это денежное свидетельство — ему не нужно идти и свидетельствовать, ибо повелевающая заповедь о почтении к Торе важнее спасения денег его товарища, но они пусть пошлют к нему домой трёх человек, и он засвидетельствует перед ними. Но если в этом свидетельстве есть сторона удержания от запрета — обязан идти и свидетельствовать, ибо нет мудрости и нет разумения против Г-спода: Еврей, который знает свидетельство в пользу нееврея, у которого тяжба с евреем в их судах, если своим свидетельством он приведёт к тому, что еврея обяжут больше, чем тот был бы обязан по законам Израиля, — запрещено свидетельствовать за него, а если нет — разрешено свидетельствовать за него. А если нееврей изначально назначил еврея быть ему свидетелем, поскольку будет осквернение Имени Вс-вышнего, если он не засвидетельствует за него, — пусть идёт и свидетельствует за него в любом случае: Всё время, пока он помнит дело, он может свидетельствовать когда угодно, и не опасается, что, поскольку дело очень устарело, он не помнит его доподлинно. И даже если он вспоминает свидетельство только по записи, которую записал в своей записной книжке для памяти в тот час, когда ему сообщили свидетельство, а теперь забыл дело и вспоминает его только по записи, — может свидетельствовать. И это при условии, что после того, как увидел запись, вспомнил дело, но если он не вспоминает дело — пусть не свидетельствует, хотя правда то, что он записал в своей записной книжке, как сказано «По словам двух свидетелей», а не по их записи. И так же если он вспомнил дело благодаря другому, который напомнил ему, — может свидетельствовать. И даже если сам тяжущийся напоминает ему, и он вспомнил, — может свидетельствовать, если он знаток Торы, ибо наверняка он не стал бы свидетельствовать, если бы не вспомнил дело: Запрещено свидетельствовать о деле, которого он не видел сам, хотя ему сказал человек, о котором он знает, что тот никогда не лжёт, и даже если тот сказал ему приди и встань с одним свидетелем, который у меня есть, и не свидетельствуй, а только чтобы испугался мой противник по тяжбе и подумал, что у меня есть два свидетеля, и признался мне, — пусть не слушает его: Пригодный свидетель, который знает о своём товарище, что тот нечестивец и непригоден к свидетельству по Торе, а судьи не знают о его нечестии, — ему запрещено свидетельствовать с ним, хотя это правдивое свидетельство, как сказано «Не подавай руки твоей нечестивому, чтобы быть свидетелем неправды», ибо это царский указ, что всё свидетельство недействительно, даже если их много, если среди них есть один непригодный: А кто такой нечестивец, непригодный к свидетельству по Торе? Всякий, кто преступил то, о чём распространилось в Израиле, что это прегрешение, и это то, что подпадает под запрещающую заповедь Торы, и преступил умышленно и не совершил тшуву, ведь он был бы повинен бичеванию, если бы его предупредили два свидетеля, а повинный бичеванию называется в Торе нечестивцем, как сказано «И будет, если виновный заслуживает побоев». И нечего говорить, если он был повинен казни по приговору суда, как сказано «Который виновен, чтобы умереть». Но если можно предположить, что он сделал это по неосторожности или по ошибке, не зная о запрете, — он вовсе не стал непригодным к свидетельству, даже по словам книжников: Запрещено брать плату за то, чтобы пойти свидетельствовать в суд (в своём городе) о том, что он уже видел, ведь он обязан в этом по Торе, а запрещено брать плату за исполнение заповедей. Но разрешено брать плату за то, чтобы пойти посмотреть дело, чтобы потом быть свидетелем в деле, ведь он вовсе не обязан смотреть дело. И по этой причине свидетелям разводного письма разрешено брать плату за свою подпись: Для принятия свидетельства нужны три знатока, знающие законы свидетельства, пригодного и непригодного, и осторожные при их принятии, чтобы точно выверить свидетельство каждого, как заповедали мудрецы «Будь осторожен в словах своих, чтобы из твоих слов не научились лгать». А недавно простые люди начали принимать свидетелей и уклоняются на кривые пути свои: Дающий товарищу в долг при свидетелях — пусть те не записывают своё свидетельство и не отдают заимодавцу без ведома заёмщика, ибо, может быть, заёмщик не желает, чтобы у заимодавца был на него долговой документ. О чём идёт речь? Когда не совершили кинъян из руки заёмщика, но если совершили кинъян из руки заёмщика в присутствии заимодавца кинъяном судар, даже если тот ничего ему не одолжил, а лишь передал ему кинъяном судар, что он должен ему мане, — вот, свидетели вправе записать, и подписать, и отдать в руки того, перед кем он обязался, хотя обязавшийся не сказал им записывать, потому что обычный кинъян предназначен для записи, если только обязавшийся не возражает против записи. И даже если прошло много времени, а потом пришёл тот, перед кем он обязался, и просит их, чтобы они записали ему, — вот, они записывают и отдают ему без оговорок, и им не нужно советоваться с обязавшимся, и также им не нужно опасаться, что он заплатил ему. И даже если заимодавец умер, и уже при его жизни прошёл срок уплаты, — записывают после его смерти. И не опасаются уплаты, ибо, поскольку обычный кинъян предназначен для записи, — вот, это как будто документ находится у него в руке с часа кинъяна, а у кого в руке документ, и тот хочет уплатить, — нужно забрать документ из его руки, а если не забрал из его руки — он сам себе причинил убыток, и предъявляющему его верят, когда он говорит, что тот не заплатил ему, и также этот, когда платит, должен сообщить свидетелям кинъяна, что заплатил ему, а если не сообщил им — он сам себе причинил убыток. А этому, кто просит их, чтобы они записали ему, и говорит, что тот не заплатил ему, — верят, и записывают ему. И так же если умер тот, перед кем он обязался, — записывают его наследникам. И так же если умерли оба: А всё это относится к свидетелям, которые были назначены для свидетельства, но другие, которые не были назначены для свидетельства, — пусть не записывают без ведома обязавшегося, ибо если не так, то если там было много людей, каждые двое из них запишут ему документ, и он взыскивает. А всё это относится к обязавшемуся дать, но прощающий товарищу что-либо при свидетелях или освободивший его от какого-либо долга, который тот был ему должен, — записывают и отдают ему без его ведома в любом случае, и даже если не были назначены свидетелями. И так же признающийся товарищу при свидетелях «Я получил от тебя столько-то в счёт моего долга, который ты мне должен», и хотя тот не сказал им вы свидетели: А всякий документ, в котором есть кинъян, как долговой документ, так и документ о продаже или о дарении, и в нём есть условие и асмахта, когда он полагается в своём уме на то, что условие не исполнится, то кинъян ничего не значит, и выходит, что он не решил окончательно и не передал во владение, и поэтому даже если условие исполнится — кинъян не действует. Если только не совершили у него кинъян перед важным судом, ибо тогда он решил окончательно и передал во владение. Или даже не совершили у него кинъян перед судом, но он велел записать в документе, что совершили у него кинъян в важном суде, и хотя это ложь — признание тяжущегося как сто свидетелей, что он решил окончательно и передал во владение. Или же велел записать, что принял на себя под херемом или клятвой, которые действуют даже при асмахте, когда он велит записать так, — он решил окончательно и передал во владение, хотя не принимал на себя. Свидетели должны остерегаться во всём этом, чтобы не записывать так в документе, пока обязавшийся не велит им, но не при обычном кинъяне, и даже если в стране принято записывать так во всех документах о кинъяне. Но когда он говорит им «Напишите и дайте ему документ», хотя он не сказал им явно записать все выражения, действующие при асмахте, — вот, пусть они запишут все выражения, которые принято записывать во всех остальных подобных документах в том городе, как выражения, действующие при асмахте, так и действующие для доверия, чтобы заимодавцу верили без клятвы и принятия под херемом, что ему не уплатили его долг, как отмену модаа в документе о продаже, так и котвуа бе-шука в документе о дарении, чтобы это не было скрытым дарением, которое ничего не значит, и так же все остальные усиления права, которые принято записывать как в долговом документе, так и в остальных документах. И это при условии, что обычай распространён во всех документах в том городе записывать так, и тот, кто велит свидетелям без оговорок записать документ, знает, что так принято, и если он не имел в виду, чтобы они записали так, ему следовало уточнить им, чтобы они не записывали по обычаю города, а если не уточнил им —он сам себе причинил убыток. И так же даже при обычном кинъяне, предназначенном для записи, —записывают все усиления права, которые приняты в подобном документе, если обязавшийся знает, что они приняты, ибо, поскольку обычный кинъян предназначен для записи, ему следовало уточнить им, а если не уточнил им — он сам себе причинил убыток. Ибо в этих усилениях права нет ничего ложного, так чтобы для их утверждения против него требовалось признание тяжущегося, как это нужно для записи кинъяна в важном суде, или клятвы, или херема: А если обычай не распространён во всех без исключения документах в городе записывать так, или не известно ясно, что обязавшийся знает об обычае, — не записывают никаких усилений права без ведома обязавшегося, если только не известно, что суд вовсе не судит по этим усилениям права, потому что принято записывать их лишь для украшения слога документа, а не чтобы на самом деле у предъявляющего документ были все эти усиления права. Поэтому если владелец документа хочет, чтобы у него на самом деле было какое-либо усиление права, — пусть обязавшийся явно уточнит его свидетелям, чтобы они записали его ему, и записывают так, что он сказал им так явно. Например, заимодавец, который хочет, чтобы ему верили без клятвы и принятия под херемом, что ему не уплатили его долг, — пусть заёмщик уточнит так свидетелям, и пусть запишут в документе, что доверие было явно высказано устами заёмщика заимодавцу. А если хочет, чтобы заёмщик не мог после уплаты заставить его принести клятву эсет, что тот не взыскал с него дважды, — пусть запишут ему, что доверие ему в отношении него навсегда. А если хочет, чтобы ему верили и в отношении наследников заёмщика, — пусть запишут так в документе в отношении него и его правопреемников. А если хочет, чтобы и его наследникам после него верили, — пусть запишут так в документе ему и его правопреемникам. И всё это с ведома заёмщика. И хотя не совершили у него кинъян на это, а только это было до займа, ибо на этом условии он даёт ему в долг: А всякий документ, в котором есть кинъян, как долговой документ, так и документ о продаже или о дарении, если он не записан в день кинъяна, — в нём записывают дату со дня кинъяна, а не со дня записи, ибо записывают «Мы совершили кинъян у такого-то в такой-то день, и записали, и подписали, и передали в руки такого-то». А если они не помнят день кинъяна — записывают день записи, а кинъян записывают без оговорок «Мы совершили кинъян у такого-то, и записали, и подписали в такой-то день, и передали такому-то». И во всяком случае, если помнят, что совершили у него кинъян в начале такого-то месяца, или в его конце, или в его середине, — пусть запишут «Мы совершили кинъян в первую треть такого-то месяца», или в его середине, или в последнюю треть. А если они не помнят, какой это был месяц, или не помнят, было ли это начало месяца, или его середина, или его конец, и записывают день записи, — пусть запишут в документе «Этот документ мы отсрочили и записали его»: А когда записывают дату со дня записи — записывают также название места, где находятся в час записи, а не название места, где у него совершили кинъян. И так же всякий, кому было передано свидетельство в этом месте, а свидетельство записывают в другом месте, — записывают место записи. Но если помнят время кинъяна и записывают его — пусть запишут также место, в котором был совершён кинъян, то есть пусть запишут «Мы совершили кинъян у такого-то в таком-то месте, и записали, и подписали, и передали такому-то», а когда записывают место записи — записывают «Мы совершили кинъян у такого-то, и записали, и подписали в такой-то день в таком-то месте». О чём идёт речь, что записывают место записи, а не кинъяна? Когда монета не отличается в месте записи от места кинъяна, или даже если отличается, но в документе записано монета, имеющая хождение в таком-то месте, но если монета отличается в месте записи от места кинъяна, и в документе не записано монета, имеющая хождение в таком-то месте, — пусть записывают только место кинъяна, хотя не помнят его времени, и записывают время записи, потому что обязательство легло на монету места кинъяна, а если запишут место записи, то обязательство легло бы на монету, имеющую хождение в месте записи: И свидетели должны быть точны в выражении кинъяна, когда совершают кинъян из руки обязующегося дать что-либо немедленно или к такому-то сроку, как деньги, так и землю, так и движимое имущество, так и пропитание и одежду, ибо такой кинъян ничего не значит, и его не записывают, если только он не сказал им в выражении обязательства на себя, что обязывает себя дать немедленно или к такому-то сроку. Но если он не сказал в выражении обязательства на себя, а сказал я дам немедленно или к такому-то сроку, хотя у него совершили кинъян на это, — это ничего не значит, ибо кинъян на высказывание я дам есть кинъян на одни лишь слова, а кинъян действует только на сам приобретаемый предмет, если он передаёт его ему во владение с этого момента, а если он не передаёт его ему во владение с этого момента, а говорит, что даст его ему немедленно или к такому-то сроку, — кинъян действует не на это, а на тело и душу дающего, чтобы он дал ему, если он говорит в выражении обязательства, что обязывает себя дать. И поэтому принято записывать последние тнаим в час свадьбы, и недостаточно первых, потому что в первых обе стороны не обязывают себя в выражении обязательства на себя, ибо, может быть, одна из сторон отступится по какой-либо причине и захочет освободиться одним лишь штрафом, ибо херем, записанный в тнаим, ничего не значит, пока его не примут явно (и он записан лишь для того, чтобы устранить закон асмахты от штрафа по словам всех:) Долговой документ, в котором есть кинъян, — свидетелям разрешено записать, и подписать, и отдать в руки заёмщика, хотя тот возьмёт по нему в долг и отдаст его в руки заимодавца лишь спустя несколько дней, потому что сразу, как совершили кинъян из руки заёмщика кинъяном судар, его имущество заложено заимодавцу, ибо приобретают для человека в его отсутствие, поэтому это не долговой документ с более ранней датой. Но если не совершили кинъян из его руки — пусть не записывают и не подписывают заёмщику, пока заимодавец не будет с ним, и документ будет передан в руки заимодавца в их присутствии в тот же день, ибо, может быть, он передаст его ему в руки лишь завтра, и вот, он с более ранней датой и непригоден. И даже если он записан днём, а передан ночью, — непригоден, если только в нём не записана дата со следующего дня: (А причина непригодности документа с более ранней датой в том, что, может быть, он изымет у покупателей, которые купили у него после даты, записанной в документе, прежде чем он передал его заимодавцу, и выйдет, что он изымает не по закону, ведь его имущество не было заложено заимодавцу, пока ему не передали документ. Поэтому долговой документ, по которому не взыскивают с заложенного имущества, не имеет непригодности документа с более ранней датой, и его можно записать заёмщику, хотя заимодавца нет с ним, например долговой документ, на котором не подписаны свидетели для утверждения дела, а лишь заёмщик подписал собственноручно, а свидетели подписались под этим только для утверждения его подписи, а не для утверждения дела, например долговые документы, принятые в этих странах, если свидетели не подписаны на содержании, а только для утверждения подписи): Но не записывают никакого долгового документа заимодавцу, пока заёмщик не будет с ним, даже если уже совершили у заёмщика кинъян судар изначально в отсутствие заимодавца, что он должен этому заимодавцу, потому что не говорят, что обычный кинъян предназначен для записи, когда совершили кинъян из его руки в отсутствие заимодавца. И даже если заимодавец говорит свидетелям запишите долговой документ, и подпишите его, и пусть он будет у вас, а когда придёт заёмщик сегодня и скажет вам дать его мне, дайте его мне, а если нет, порвите его, — пусть не слушают его, может быть, он хитрит, ибо, может быть, долговой документ выпадет у них из рук, и он найдёт его, или, может быть, он украдёт его у них. И так же не записывают и не подписывают расписку заёмщику, пока заимодавец не будет с ним. Но записывают и подписывают расписку заимодавцу, хотя заёмщика нет с ним: И так же в документе о продаже — не записывают и не подписывают покупателю, пока продавец не будет с ним, даже если уже совершили кинъян из руки продавца в отсутствие покупателя, и даже если покупатель сказал запишите его, и подпишите его, и пусть он будет у вас, пока не придёт продавец и не велит дать его мне. И так же в документе о дарении. Но записывают продавцу, хотя покупателя нет с ним, и это при условии, что совершат кинъян из его руки кинъяном судар, ибо в нём нет проблемы более ранней даты, хотя он передаст его покупателю лишь спустя несколько дней. И так же в документе о дарении. А если после кинъяна продавец сказал без оговорок запишите документ о продаже и не сказал, чтобы его отдали ему в руки, — вот, они записывают, и подписывают, и отдают покупателю, потому что по умолчанию его намерение, чтобы его отдали покупателю, а не ему в руки, пока он не уточнит. И так же в долговом документе, в котором есть кинъян. Но если не совершили кинъян из его руки, хотя он сказал им запишите и дайте ему, — нужно снова посоветоваться с ним после того, как подписали его, прежде чем отдадут его покупателю, может быть, продавец отступился. И так же в долговом документе, в котором нет кинъяна: Если свидетели не записывают документ сами — они не вправе подписывать, пока сначала не прочтут его слово за словом и не поймут хорошо всё, что в нём записано. А если они не могут прочесть сами или понять сами — пусть прочтут и объяснят им двое других, которые пригодны, и надёжны, и подходят для свидетельства, а потом пусть подпишут. И не следует изначально поступать так, чтобы подписывались свидетели, которые не умеют читать и понимать сами: И свидетели должны подписываться сами. А свидетель, который не умеет подписываться сам и велит другому подписать его подпись передачей пера, — это ничего не значит, ведь это как свидетель со слов свидетеля (и нечего говорить, если он велит второму свидетелю, ибо здесь лишь один свидетель). Но если сам обязавшийся подписывается на документе, как принято теперь, и не умеет подписываться, и велит другому подписать его подпись передачей пера, а два свидетеля подписаны под ней для утверждения того, что это его подпись, которую он велел подписать передачей пера, — вот, это пригодный документ: И свидетели должны очень, очень остерегаться, чтобы не подписывать иначе как о деле, которое видели своими глазами так, что могут свидетельствовать перед судом в качестве свидетельства, ибо их подпись в документе такова, как будто они свидетельствуют перед судом, поэтому они должны очень остерегаться, чтобы в их свидетельстве не было ничего ложного ни с какой стороны на свете. Например, тот, кто хочет взять в долг у товарища через некоторое время, и заранее даёт на себя долговой документ, и доверяет ему, что если тот не одолжит ему, он вернёт ему долговой документ, — свидетелям запрещено подписываться на таком долговом документе, а если подписались — вот, они как свидетельствующие ложно. И тому тоже запрещено принимать такой документ, а если принял его — ему запрещено держать его у себя в доме, потому что сказано «И да не поселится в шатрах твоих несправедливость». И сказали, что в долговом документе, в котором нет кинъяна, свидетелям разрешено записать, и подписать, и отдать в руки заёмщика, когда он передал его заимодавцу в их присутствии в тот же день, только когда тот уже одолжил ему, или одолжит ему в их присутствии, или вовсе не одолжит ему, а он обязывает себя этим долговым документом в качестве подарка из-за выгоды, которую получил или получит. А когда подписываются на передаче модаа, в которой записано мы знали о его принуждении, — пусть очень остерегаются, чтобы не полагаться на него, если только сами ясно не знают о его принуждении: И так же свидетели должны остерегаться, чтобы не подписываться ни на каком долговом документе, пока не узнают и не будут знать, что это имя заёмщика, и пусть не полагаются на него, когда он говорит, что так его зовут, ибо, может быть, он присваивает себе имя другого человека, чтобы обязать того человека этим долговым документом, и вступил в сговор с заимодавцем. А в расписке нужно знать, что это имя заимодавца, ибо, может быть, он вступил в сговор с заёмщиком против другого человека, которого так зовут, а заёмщик должен ему такую сумму. И так же в документе о продаже и о дарении нужно знать, что это имя этого продавца или дающего, ибо, может быть, он вступил в сговор с покупателем или получающим подарок против другого человека, которого так зовут, чтобы забрать из его рук эту землю: А если они не знают, что это его имя, — могут положиться на другого, даже на женщину или родственника, которые говорят, что так его зовут, потому что во всяком деле, которое в будущем раскроется, — люди не лгут. Но на имя заимодавца, или покупателя, или получающего подарок — могут положиться на него, если это документ, в котором есть кинъян, ведь его записывают ему даже без заимодавца, или покупателя, и получающего подарок. И так же имя заёмщика в расписке: А всякий, чьё имя утвердилось в городе тридцать дней, — записывают это имя и не опасаются, что он изменил своё имя на тридцать дней, чтобы устроить сговор, ибо если так, то делу нет конца, ведь мы никогда не узнаем его имени. А если в городе двое, чьи имена и имена их отцов одинаковы, — пусть запишут имя их дедов, если свидетели знают их не со слов обязавшегося. Или если один из них коэн или леви, пусть запишут так. Или какой-либо признак на их теле, например если этот высокий, а тот приземистый, и тому подобное: И так же нужно остерегаться, чтобы не подписываться на документе, пока не проверят хорошо все его буквы, чтобы они были похожи одна на другую, и письмо было ровным и одинаковым во всех его словах, чтобы он не удалял буквы одну от другой слишком, потому что можно подделать, добавив маленькую букву между ними, и смысл изменится. И даже если они не удалены слишком, но удалены в одном месте больше, чем в остальном документе, можно подделать, добавив маленькую букву в том месте, и это не будет заметно, ибо буквы будут близки одна к другой, как в остальном документе. А всякий документ, который можно подделать, мудрецы признали непригодным, хотя он не был подделан. И пусть не сжимает буквы одну к другой слишком, как бы он не стал непригодным из опасения, что он подделан и в него потом добавлены сжатые буквы (и так же если буквы не похожи одна на другую, а одна большая, а одна маленькая, — следует опасаться этого). И так же нужно остерегаться с вавами и заинами, чтобы они не были сжаты между словами, как бы он не стал непригодным из опасения, что подделал и добавил ו или ז, и чтобы они не были удалены, как бы он не стал непригодным из опасения, что стёр одну букву, например ה или ח, и оставил одну её ножку на месте ו или ז. И всё подобное этому пусть проверяют на любом языке и в любом письме: А все числа во всех документах — нужно остерегаться, чтобы они не были буквами, например ב ג ד ה ו, потому что можно подделать и сделать из ב כ, и из ג נ, и из ד ר, и из ה ח или ק, и из ו ז, и так же всё подобное им в остальных буквах в любом письме. А всякий документ, который можно подделать, — непригоден, хотя он не был подделан. И так же нужно остерегаться, чтобы в конце строки не было числа от трёх до десяти, ибо можно подделать и сделать из трёх тридцать и из четырёх сорок, и так до десяти, а из восьми можно стереть ה и сделать восемьдесят, и так же если записано трёх и четырёх до десяти, можно стереть и сделать так в конце строки. А если ему встретилось одно из этих чисел в конце строки — пусть снова напишет его второй раз в начале строки: А в последней строке нужно повторить из содержания документа то, что уже записано выше и в чём нет нужды, потому что из последней строки не выводят никакого права для владельца документа, которое не записано и не уточнено выше последней строки, потому что свидетели не могут рассчитать так, чтобы подписаться сразу вплотную к письму, и следует опасаться, что, может быть, они оставили там место шириной в строку, и владелец документа написал там, что хотел, и поэтому сказали «Из последней строки не выводят», и поэтому установили, чтобы в ней повторяли лишь из содержания документа. И даже если подпись свидетелей сейчас удалена на ширину одной строки, и здесь вовсе не следует опасаться, что они удалили её на две строки, — всё же из последней строки не выводят, и нужно повторить в ней лишь из содержания документа, потому что мудрецы в своём постановлении не делали различия между документом и документом: А если в документе есть стёртые места, или подвешенные буквы, или подвешенные слова, или по ним прошлось перо, — нужно их утвердить, то есть записать в конце документа, что такое-то слово на стёртом месте, или подвешено, или по нему прошлось перо. И нужно утвердить их перед последней строкой, ведь из последней строки не выводят: А теперь (в местах), где принято записывать в конце всех без исключения документов «И всё шарир ве-каям», а если не записал так, документ непригоден, и свидетели не подписываются на нём, — выводят из последней строки то, что записано в ней перед «шарир ве-каям», ведь вовсе не следует опасаться, что владелец документа добавил эту строку в промежутке, который свидетели оставили перед своей подписью, шириной в строку, поскольку перед этой строкой не записано «шарир ве-каям», и поэтому утверждают стёртые места и подвешенные в последней строке перед «шарир ве-каям». Но не как те, кто ошибается, утверждая после «шарир ве-каям». А если забыли утвердить перед « шарир ве-каям» — пусть свидетели сначала подпишутся, а потом утвердят, и снова подпишутся после утверждения: И свидетели должны быть точны в своей подписи, чтобы не удалять её от письма на ширину 2 строк и их промежутков, например ל в верхней строке и ך в нижней строке, что составляет 2 строки и 3 промежутка. А если удалили настолько — документ непригоден, потому что можно подделать и написать, что захочет, в первой строке из этих 2 строк и повторить из содержания документа в последней строке, и даже если в завершении документа записано «шарир ве-каям», можно стереть его и утвердить стёртое место в строке перед последней, и снова написать «шарир ве-каям» в последней строке. Чего нет, когда удалили лишь на одну строку, если сотрёт «шарир ве-каям», что в завершении документа, и напишет, что захочет, в последней строке, и снова напишет в ней «шарир ве-каям», — не выводят из утверждения стёртого места, которое было утверждено в последней строке, поскольку стёртое место велико, размером с «шарир ве-каям», и следует опасаться, что всякий человек сделает так и сотрёт «шарир ве-каям», что в завершении документа, и добавит одну строку, ведь свидетели не могут рассчитать так, чтобы подписаться сразу вплотную к письму, и в той строке утвердит стёртое место и снова напишет «шарир ве-каям». И сказали, что утверждают стёртое место в последней строке, только когда оно не велико размером с «шарир ве-каям» или не находится в месте, где подобает быть «шарир ве-каям»: Эти строки измеряют по письму рук свидетелей, которое крупное, а не по письму рукой писца, который приучает свои руки к мелкому письму, потому что всякий подделывающий не идёт к писцу, может быть, тот его не послушает, а подделывает сам и не умеет приучить свои руки к мелкому письму, как писец: Документ, который весь записан со всеми его свидетелями в одной строке, — пригоден, ибо мудрецы вовсе не дали меры для величины документа. Но если документ весь в одной строке, а его свидетели в другой строке, — непригоден, ибо, может быть, они были подписаны на другом документе и не рассчитали свою подпись сразу вплотную к письму, и оставили место шириной в строку, а этот владелец документа отрезал весь документ и написал, что хотел, в той строке, и выходит, что свидетели подписаны на нём. И даже если подпись свидетелей сейчас удалена на ширину одной строки, — мудрецы в своём постановлении не делали различия. И даже если один свидетель подписан в одной строке с документом, а один подписан под ним в другой строке, — непригоден, ибо в этом документе есть лишь один свидетель, подписанный в одной строке с документом, а из подписи второго не выводят, ибо, может быть, он подписался на другом документе и оставил место шириной в строку между письмом и своей подписью, а владелец документа отрезал весь документ, и написал всё, что хотел, в этой строке, и дал подписать в ней одного свидетеля собственноручно. И хотя свидетель говорит, что это его собственноручная подпись, — одному свидетелю не верят, чтобы взыскать деньги: Поэтому, когда в документе есть пустое место перед подписью свидетелей, — пусть подписываются один под другим, а не один рядом с другим в одной строке, потому что можно подделать, отрезать весь документ и написать на этом пустом месте, что такой-то должен ему сумму, какую захочет, и это будет документ, который идёт он и его свидетели в одной строке, а всякий документ, который можно подделать, непригоден, хотя он не был подделан. А если документ заканчивается посреди строки — пусть свидетели подпишутся в оставшейся половине строки один рядом с другим, а не один под другим, ибо когда подпишутся один под другим, нужно будет повторить лишь из содержания документа в последней половине строки и во всей строке перед ней, ибо из них не выведут никакого права, которое не записано выше, ибо, может быть, свидетели оставили место шириной в строку, поскольку не могли рассчитать, а во второй строке начали подписываться с её середины, ведь нет никакого подозрения в том, что есть пустое место перед их подписью, когда подписываются один под другим, и владелец документа написал, что хотел, в этой строке с половиной. Но когда подписываются один рядом с другим в оставшейся половине строки — не нужно повторять из содержания документа даже в последней половине строки, и выводят из неё всякое право, которое в ней записано, ибо вовсе не следует опасаться, что владелец документа добавил это, ведь свидетели не вправе оставлять пустое место перед своей подписью, когда подписываются один рядом с другим: А если не подпишутся в оставшейся половине строки, а в начале другой строки, — документ будет совершенно непригоден, если не рассчитают подписаться сразу вплотную к письму и оставят место шириной в строку, потому что можно подделать и написать в оставшейся половине строки, что захочет, и повторить из содержания документа в последней строке, а всякий документ, который можно подделать, непригоден. И даже если в завершении документа записано «шарир ве-каям» — можно стереть его, и написать, что захочет, и утвердить стёртое место в оставшейся половине строки, которая перед последней, которую он добавит, как было разъяснено выше: А во всех законах, зависящих от того, что свидетели не могут рассчитать так, чтобы подписаться сразу вплотную к письму, тот же закон, если обязавшийся подписался сам, он не может рассчитать, и следует опасаться, что, может быть, он оставил место шириной в строку, и владелец документа написал в нём, что хотел, и поэтому нужно повторить лишь из содержания документа в последней строке, но если весь документ написан его рукой, не следует опасаться этого (и тот же закон в документе со свидетелями, когда весь документ написан рукой свидетелей, подписанных под ним). А документы, которые приняты в этих странах, где сумма денег записана на обороте листа напротив собственноручной подписи обязавшегося, — нужно остерегаться, чтобы она была прямо напротив неё, а не ниже неё даже на одну строку, потому что можно подделать и написать над подписью большую сумму, и отрезать ниже подписи сумму денег, что на обороте листа, вместе с собственноручной подписью свидетелей напротив неё, и останется не долговой документ со свидетелями, а собственноручная подпись обязавшегося на большую сумму, и он не сможет утверждать, что ничего подобного никогда не было, а всякий долговой документ, который можно подделать, непригоден. Но если сумма денег записана на обороте листа выше места напротив собственноручной подписи обязавшегося на одну строку или две, — не следует опасаться подделки, даже если сумма денег лишь в одну строку, потому что если отрежет сумму денег, над подписью останется пустого места лишь одна строка, а если напишет в ней какую-либо сумму, а подпись под ней, хотя она утверждена свидетелями, — она ничего не значит по причине, которая была разъяснена о документе, который идёт в одной строке, а его свидетели в другой строке: Свидетели, которые подписались на документе, а потом документ сгорел перед ними, или был разорван насильно, или стёрся, как сразу, так и спустя время, и заимодавец просит их, чтобы они записали ему другой документ, — вот, пусть они не записывают и не дают ему без ведома заёмщика, ибо заёмщик сделал их посланниками лишь для того, чтобы записать один документ, и они уже исполнили своё поручение. Но если они ещё не исполнили своё поручение, например второй не успел подписаться, как документ стёрся или разорвался, или даже оба подписались, но в нём нашлась ошибка в сумме денег, или в дате, или в имени заёмщика и заимодавца, и всё подобное им из того, что является ошибкой наверняка, или забыли записать в документе какое-либо условие, которое было между ними, например доверие и тому подобное, — вот, они снова записывают второй раз без ведома заёмщика: И даже если они уже исполнили своё поручение, так что не вправе снова записывать ему по своей воле, — вот, они идут в суд и свидетельствуют, и суд запишет ему другой документ и даст ему без ведома заёмщика, ибо в этом сила суда велика. А когда суд записывает ему документ — в нём записывают первую дату. Но когда свидетели записывают не по слову суда, а с ведома заёмщика, — пусть запишут дату, в которой находятся сейчас, ибо он не может заложить своё имущество задним числом, причинив убыток покупателям, которые купили у него в промежутке, если это документ, по которому взыскивают с заложенного имущества, как долговой документ, так и документ о продаже с ответственностью его имуществом, а залог первого документа уже прекратился с его разрыванием, или сожжением, или стиранием: Но в документе о дарении или документе о продаже без ответственности явно — пусть запишут в нём первую дату, даже вовсе без ведома дающего и продавца, и даже если не видели, что у него пропал первый документ, ибо здесь неуместно опасение, что у него будет два документа, чтобы он взыскал дважды, поскольку это определённая земля, и также неуместно в ней «они уже исполнили своё поручение», ибо теперь они не причиняют ему никакого ущерба, ведь покупатель или получающий уже приобрёл эту землю по первому документу, а этот документ служит лишь для доказательства. Чего нет в долговом документе, хотя он тоже для доказательства — ведь устный долг не подобен долгу по документу в нескольких отношениях, а без ведома человека не причиняют ему никакого ущерба. И так же тот, кто уплатил часть своего долга, и заимодавец просит его заменить ему старый документ новым, и тот согласился, — пусть свидетели не записывают в нём от первой даты, а дату, в которой находятся сейчас, ибо первый залог прекратился теперь, когда он вернул его заёмщику, и он не может теперь заново заложить своё имущество задним числом. А без ведома заёмщика пусть вовсе не записывают, даже от даты, в которой находятся сейчас, поскольку они уже исполнили своё поручение: Тот, кто уплатил часть своего долга и передал документ шлишу, и сказал шлишу если я не принесу тебе деньги до такого-то дня, чтобы ты дал их заимодавцу, дай ему его документ, чтобы он взыскал его с меня полностью, и настал срок, а он не принёс ему деньги, — пусть шлиш не даёт документ в руки заимодавца, ибо это асмахта, ведь заёмщик полагался в своём уме на то, что у него будут деньги, когда настанет срок, и не решил окончательно и не передал заимодавцу во владение никогда: О чём идёт речь? О деле, о котором известно, что это асмахта и он не решил окончательно и не передал во владение, но если шлиш сомневается, есть ли в этом закон асмахты, или есть сомнение, заявит ли тот довод асмахты, ибо, может быть, он решил окончательно и передал во владение с полным сердцем, потому что он действительно так должен, и даже если известно, что у него есть какой-либо довод, но шлишу не известно, выиграет ли его тот по суду, — пусть шлиш сделает согласно тому, что было передано ему, ибо он не судья в этом деле, а лишь шлиш, а когда тот придёт и заявит, пусть заявляет перед судом, только пусть шлиш отдаст этому шлишут при свидетелях, и прежде чем выпустит его из-под своей руки, пусть скажет перед ними, как шлишут пришёл ему в руки и на каком условии, а свидетели пусть запишут и подпишут дело и отдадут его в руки шлиша, а шлиш передаст его тому, когда тот придёт заявлять, чтобы у него в руке было доказательство, как и что было со шлишутом, и он мог заявить о нём свой довод. Но шлишу не следует приносить шлишут в суд, чтобы отдать его этому в их присутствии, ибо они не позволят ему отдать его этому без ведома того, поскольку тот может заявить какой-либо довод, а суд заявляет за человека в его отсутствие всё, что тот может заявить сам, а шлишут был передан ему не с таким намерением, а с намерением, чтобы он отдал его тому, кто выиграет по условию, которое с ним поставили, когда передали его ему: Но если шлишу известно, что один из них выиграл шлишут по закону согласно тому, что с ним поставили условием, когда передали его ему, и у противоположной стороны нет никакого довода по закону и истине, — пусть отдаст его тому, кто выиграл его, перед судом, и уточнит им дело шлишута, а они пусть запишут и подпишут дело, ибо, может быть, потом между ними возникнет какой-либо спор и отрицание, и шлишу тогда не будут верить после того, как шлишут выйдет из-под его руки, поэтому всё дело должно быть перед судом, прежде чем он выйдет из-под его руки, и всякий шлиш пусть остерегается этого. А если он стал шлишем через посланника, который принёс ему в руки шлишут, — пусть сделает согласно тому, что сказал ему посланник, даже если потом передавший шлишут противоречит посланнику: А если ему передан как шлишут долговой документ на условии, что если заёмщик не заплатит заимодавцу к такому-то сроку, шлиш вернёт документ в руки заимодавца, и шлишу не известно, уплачена ли уже его часть, а потом срок прошёл, и тот не принёс деньги шлишу, — вот, он возвращает его заимодавцу и не опасается, что тот уплатил заимодавцу, хотя он не ставил с ним условия, что тот принесёт деньги шлишу, потому что если бы тот платил заимодавцу, он платил бы в присутствии шлиша и требовал бы у него свой документ, и не оставлял бы свой документ в руке шлиша: Но до того, как настал срок, если заимодавец пришёл отступиться и взять свой документ из руки шлиша, — пусть не возвращает его ему, даже если заимодавец передал его шлишу сам без ведома заёмщика (ибо, поскольку в этой отсрочке, которой заимодавец продлил срок уплаты, вовсе не было условия и в ней нет закона асмахты, — заёмщик приобрёл её без всякого кинъяна, ведь деньги в его владении. Но в отдаче шлишута тому, кто выиграл его по условию, которое поставил передавший шлишут, иногда есть закон асмахты, и он может отступиться, если только у него не совершили кинъян в важном суде, а иногда в нём нет закона асмахты, и он не может отступиться. И поэтому шлиш должен быть хорошо сведущ в законах асмахты): А если он забыл дело шлишута, на каком условии он был ему передан, — пусть не возвращает ни этому, ни тому, пока не придёт Элияу, если они противоречат друг другу. И так же тот, кто находит у себя долговой документ и не знает, что с ним, отдал ли его ему на хранение заимодавец или заёмщик, или отдали ли его ему на хранение в качестве шлишута, и часть его уплачена, — пусть не возвращает ни этому, ни тому. А если вернул — преступил слова мудрецов. И так же наследники получившего на хранение пусть не возвращают никакого документа, который найден во владении их отца, если только не знают, что с ним: И так же закон во всём этом в документе о продаже и о дарении, ибо, хотя к ним неуместна уплата, — следует опасаться передумывания, может быть, передающий во владение передумал передавать и отдал документ на хранение этому до того часа, когда согласится передать во владение, и тогда возьмёт его из его руки и отдаст в руки покупателя или получающего подарок, а теперь они ещё не приобрели, поэтому пусть не отдаёт его им в руки, если передающий во владение говорит, что он отдал его на хранение: О чём идёт речь? О документе, в котором нет кинъяна судар, но если в нём есть кинъян судар, и это документ о продаже или о дарении, к которым неуместна уплата, — пусть возвращает его покупателю или получающему подарок, потому что с часа, когда совершили кинъян из его руки, он обязан, а документ лишь для доказательства. О чём идёт речь? Когда не известно, кто отдал его на хранение, но если известно, что передающий во владение отдал его на хранение, только не уточнил, что с ним делать, и также сейчас его здесь нет, например он умер, — всё же пусть не отдаёт его тому, кому тот передал во владение, ибо, может быть, тот поставил условие со свидетелями, которые совершили кинъян из его руки, чтобы они отдали документ ему в руки, а не в руки того, кому он передал во владение, чтобы выбор ещё оставался в его руках, и он не решил окончательно и не передал во владение. И нечего говорить, если передающий во владение жив и так утверждает. И также пусть не возвращает его наследникам передающего во владение, ибо, может быть, он не ставил никакого условия со свидетелями и решил окончательно и передал во владение. Но если передающий во владение жив и так утверждает — пусть возвращает ему, поскольку известно, что он отдал его на хранение: Долговой документ, который найден на рынке, — если заимодавец признаёт заёмщику, что тот выпал у него, пусть возвращает ему, но если заёмщик признаёт заимодавцу, что тот выпал у него, — пусть не возвращает ему, ибо, поскольку тот не был осторожен в его хранении, по умолчанию это непригодный документ, поэтому опасаются сговора, что, может быть, тот уже уплатил его, и он выпал у заёмщика, который не позаботился хранить его, а теперь устраивает сговор с заимодавцем против покупателей, которые купили у него после даты записи документа. И даже если заимодавец даёт явный признак — ему не возвращают. Но если это документ, по которому не взыскивают с заложенного имущества, — пусть возвращает его заимодавцу, если заёмщик признаёт, что тот выпал у него. А если не признаёт — пусть не возвращает ни этому, ни тому, иначе как по явному признаку. А в подробностях законов о признаках документов есть много различий, поэтому следует возвращать только по указанию суда. И всё это даже в долговом документе, в котором есть кинъян, поскольку опасение из-за уплаты. Но документ о продаже и о дарении, в котором есть кинъян, поскольку в нём нет ни опасения уплаты, ни опасения передумывания, — пусть возвращает покупателю или получающему подарок, хотя передающий во владение не признаёт, что тот выпал у них. А у ктубы закон как у долгового документа, и в ней опасаются уплаты и сговора (но документ, в котором он обязывается кормить и одевать своего сына и невестку или свою дочь и зятя в течение нескольких лет, — в нём не опасаются уплаты, что он заплатит деньгами в этом году за пропитание следующего года, поэтому пусть возвращает его им, а не ему, если в нём есть кинъян, ибо в нём нет опасения передумывания): Тот, кто уплатил часть своего долга, а заимодавец не хочет записывать уплату на долговом документе, а хочет записать расписку, и так же если тот пришёл уплатить весь свой долг, а заимодавец сказал долговой документ у меня пропал, если в долговом документе записано доверие, явно данное заимодавцу как двум свидетелям, — пусть запишет расписку собственноручной подписью, а не со свидетелями, ибо, поскольку ему поверил, как двум свидетелям, что он говорит, что ему не уплачено, а двое как сто, — расписка со свидетелями уже не действует, чтобы опровергнуть его, а лишь его собственноручной подписью, ибо признание тяжущегося как сто свидетелей. О чём идёт речь? О долговом документе, в котором записано имя заимодавца, но если в нём вовсе не записано имя заимодавца, и заёмщик обязался перед всяким, кто предъявит этот долговой документ, как принято теперь, — расписка с собственноручной подписью заимодавца не действует в отношении него, если его предъявит другой и скажет я купил у заимодавца и не знал, что уплачено, чего нет с распиской со свидетелями, он не сможет утверждать я не знал, ибо свидетели распространяют молву: А теперь распространился обычай, что тот, у кого пропал такой долговой документ, а подписанный на нём признаёт, что должен ему, но не хочет платить, как бы его не нашёл другой и не предъявил его, — тогда объявляют в синагоге, что долговой документ, сумма которого такая-то и такая-то, и дата его такая-то и такая-то, и подписанный такой-то, сын такого-то, и свидетели утверждения такой-то, сын такого-то, и такой-то, сын такого-то, у кого есть такой долговой документ, пусть немедленно придёт в суд, а если не придёт, суд аннулирует долговой документ и даст подписанному на нём записанное и подписанное. И ещё принято, что человек не вправе покупать такой долговой документ, пока не спросит у подписанного на нём, уплачен ли он. А если подписанного нет в городе — вправе купить его и не опасается расписки, ибо расписка с его собственноручной подписью не действует, а при свидетелях есть молва: А во всякой расписке, как со свидетелями, так и с его собственноручной подписью, — нужно записать в ней, что уплата по долговому документу, сумма которого такая-то и такая-то (чтобы он не мог утверждать, что расписка о другом долге, и ему помогло бы удержание, которое он удержит из имущества заёмщика). Если помнят дату записи документа — пусть запишут также по долговому документу, дата которого такая-то и такая-то. А если не помнят даты записи документа — пусть остерегаются записывать в расписке дату записи расписки, ибо, может быть, дату записи документа в документе отсрочили, ведь долговые документы с более поздней датой пригодны, и выйдет, что иногда дата расписки будет раньше даты записи документа, и она ничего не даст для этого документа, поэтому не следует записывать дату в расписке, если только не помнят даты записи документа, записанной в документе: Запрещено держать у себя в доме уплаченный или прощённый документ, хотя заёмщик доверяет ему, потому что сказано «И да не поселится в шатрах твоих несправедливость», и даже если записал на него расписку, пока не запишет её на обороте документа. И это при условии, что он уплачен весь, но если тот остался должен ему даже пруту, — разрешено удерживать документ и записать расписку. А если заёмщик доверяет ему без расписки — разрешено. И во всяком случае, ему не следует удерживать документ из-за платы писцу, которую он дал за заёмщика, ибо заёмщик обязан заплатить плату писцу, даже если взял в долг на половину прибыли, а если у заёмщика не было денег, и заимодавец заплатил за него, — ему не следует удерживать долговой документ, пока тот не заплатит, поскольку долговой документ вовсе не был записан на эти деньги, а это другой долг (и даже если бумага тоже писца, и выходит, что сам документ его, и вовсе не нужно отдавать его заёмщику, чтобы завязать горлышко его фляги, пока тот не заплатит за него, всё же ему не следует держать его у себя в доме иначе как разорванным. И нечего говорить, что ему не следует удерживать долговой документ за долг, который тот должен ему совсем из другого источника). А некоторые разрешают (а богобоязненный пусть будет строг к себе, как по первому мнению): .
