На их плечах: Геня Лукацкая
В издательстве «Книжники» готовится к выходу книга «На их плечах». Это воспоминания женщин или о женщинах, соблюдавших законы иудаизма и сохранявших традиции в годы советской власти. Составитель книги Хаим‑Арон Файгенбаум, чья семья тоже прошла трудный путь подпольного соблюдения, собрал воспоминания еврейских женщин или воспоминания о них, дабы показать, что в то время, как мужчины уходили на заработки, воевали или сидели в лагерях, именно женщины сохраняли традиционный уклад, соблюдали кашрут, давали детям религиозное воспитание.
Геня Лукацкая
Геня Лукацкая родилась в Москве в 1946 году, окончила Московский областной педагогический институт, работала редактором. В 1976 году Геня с мужем Александром Лукацким подали заявление на выезд в Израиль, но получили отказ. За годы отказа стали соблюдающей семьей и активистами еврейского движения. Репатриировались в 1989 году.
Я, Лукацкая Геня, родилась в России в Москве 19 сентября (23 элуля) 1946 года.
Меня назвали в память о бабушке, папиной маме, которая была из Варшавы. Ее звали Генья. Так как в России не было такого имени, меня записали Евгения.
Я жила в Дзержинском районе Москвы. До 12 лет жила в коммунальной квартире в Останкино в 7‑м проезде (так называлась наша улица). У нас было две комнаты. В одной жили папа, мама и я, а другую, проходную, перегородили, и там жил мой дедушка (мамин папа) и мамин брат с женой и сыном. Еще в одной отдельной комнате жила нееврейская семья — муж, жена и взрослая дочь. Мы не ругались, но держались на расстоянии. Затем мы получили жилье тоже в Останкино, на Ботанической улице, а после замужества я переселилась к мужу на улицу Королева, дом 30. В 1984 году моя семья переехала в Марьину рощу на Сущевский вал, дом 1. На Ботанической улице не знала почти никого из соседей по дому (я была подростком, девушкой). Общалась немного с Наташей, соседкой по лестничной площадке, моей ровесницей, нееврейкой. В доме была одна еврейская семья, с которой мы были знакомы. Их сын пытался ухаживать за мной. В доме на улице Королева было много еврейских семей, и мы общались. Впоследствии почти все уехали в Америку и Израиль. С некоторыми мы здесь встречались. Когда мы переехали на Сущевский вал, мы уже вели еврейский образ жизни и почти ни с какими жильцами не общались. Познакомились лишь с одной еврейской семьей — родителями и взрослой дочерью. Она стала приходить к нам на субботы и дружить с нашей дочерью Леей‑Дворой. Она сделала тшуву, вышла замуж за одного из членов общины и потом репатриировалась в Израиль.

Я была единственным ребенком в семье. Вместе с нами жил дедушка. Мамина семья была с Украины, из Полтавской области. Дедушка до революции учился в хедере и в ешиве, но после революции, когда коммунисты все уничтожили, он стал жить обычной жизнью. Бабушка умерла в 1946 году, когда мне был год. Родители отца жили в Польше, в Варшаве. Они оставили еврейство и приехали после революции в Россию строить «светлое будущее». Жили в Ростове‑на‑Дону. Когда началась война, папа попал на фронт, а родители с младшим 18‑летним братом остались в Ростове. Когда немцы захватили город, соседи пришли в гестапо и сказали, что в их доме живут евреи. Фашисты схватили их и убили, бросив в ров. Там, говорят, погибли тысячи человек.
В доме родителей мама с дедушкой говорили на идише, а со мной и с папой на русском.
В начальной школе (до 8‑го класса) у меня была близкая подруга Валя Калинина, нееврейка. Ее мама была верующей христианкой и говорила, что евреи — избранный народ и их надо любить и уважать. Окончив восьмилетку, мы разошлись по разным школам и перестали общаться. Потом у меня было много приятелей, но близких друзей не было.
Когда думаю о детстве, вспоминаю, как мы топили печку дровами и углем, воду носили ведрами из колонки. Белье стирали в корыте и ходили полоскать на колонку, а вместо туалета была выгребная яма. Еще я вспоминаю свои выступления. Я занималась в городском доме пионеров в студии художественного слова. Члены кружка выступали в разных залах. Мы приветствовали членов правительства на праздничных вечерах по поводу советских праздников (7‑е ноября, День Победы…) в Большом театре, в Кремлевском дворце съездов, участвовали в представлениях на кремлевских «елках», в Доме Союзов, по радио. Было интересно.
Я не помню, чтобы у моих родителей были близкие друзья. Они общались с родственниками. С семьей маминого брата, с двоюродными сестрами и братьями, с папиной сестрой.
Самое сильное впечатление детства было, когда я увидела дедушку, который молился в талите и тфилин. В 60 лет он хазар би‑тшува [1] и стал все соблюдать. Мне ничего не рассказывали о еврейском образе жизни, а если спрашивала, говорили: это не твое дело. Тебе это не нужно. Поэтому меня потрясло увиденное. Я решила, что, когда вырасту, постараюсь узнать о еврействе.
Мой папа, хотя был, как он говорил, воинствующий атеист, был гордым евреем. Всегда вступал в борьбу с антисемитами вплоть до драки.
Я была активной пионеркой, председателем совета отряда. Была активной комсомолкой. Работала в школе старшей пионервожатой. Принимала учеников школы в пионеры на Красной площади. Родители поощряли меня. Когда вышла замуж, перестала активничать в комсомоле и постаралась быстро уйти из него.
Я окончила иностранный факультет Педагогического института имени Крупской. Учась в институте, я родила дочь, и главной задачей было не прерывать учебу.
Я работала немного в школе, а потом в издательстве Центрального статистического управления «Статистика» сначала корректором, а потом редактором в разделе иностранной литературы.
Мой папа был медиком. Работал в поликлинике. Когда было «дело врачей», его уволили. Однажды ночью пришли к нам в дом и сказали, что мы должны покинуть Москву, так как папа не работает, а значит, тунеядец. Папа был инвалид войны и по закону имел право на две недели поисков работы. За эти дни, слава Всевышнему, подох Сталин и мы остались в Москве. Папа был скрытым диссидентом. Никогда не вступал в партию и меня учил не верить слепо всему, что пишут или вещают по радио.
Я уже писала, что мои бабушка, дедушка и дядя (родной брат папы) были закопаны живьем во рву в Ростове‑на‑Дону. В этом месте есть мемориал погибшим, но мы там никогда не были.
Впервые услышала об Израиле в конце 60‑х — начале 70‑х годов. Двоюродная сестра моего папы репатриировалась в Израиль через Польшу в 1946 году. В 1967‑м, перед Шестидневной войной, ее отец (муж папиной тети) ездил ее навещать. Вернувшись, рассказывал о жизни в Израиле. В 1972 году товарищ моего мужа пригласил нас на проводы. Он уезжал в Израиль. Тогда мы тоже решили репатриироваться в Израиль.
Я уже говорила, что мой дедушка хазар би‑тшува. Он ходил в подпольные штиблех, которые периодически меняли места пребывания, прячась от властей. Помню, один раз мама привела меня в какой‑то деревянный дом. Мы прошли через большую комнату, в которой стоял стол, а напротив него располагались лавки. На них сидели люди. Мы прошли мимо них в маленькую комнатку, где, как курочки на жердочке, сидели женщины. Мы сели на свободное место. Сколько мы там сидели, я не знаю. Я только видела дедушку, который стоял напротив всех людей и что‑то долго и непонятно пел. Мне тогда было 9–10 лет. Как я потом, когда выросла и стала жить по‑еврейски, поняла, это был Йом Кипур, а дедушка был хазан. В синагогу в первый раз я попала перед замужеством. Мы поехали на Симхат Тора на улицу Архипова в центральную официальную синагогу. Дедушка моего мужа посещал иногда старую синагогу в Марьиной роще. Мой муж Саша возил его туда и познакомился с этой синагогой.
Мои родители никогда не говорили об отъезде из России. Мой папа говорил, что воевал за эту страну, здесь похоронены его родители и он никогда отсюда не уедет. Родители Саши тоже никогда не говорили об эмиграции.
Когда мы начали приобщаться к еврейской традиции, многие знакомые перестали с нами общаться. Некоторые боялись, что у них будут проблемы. Некоторые в принципе были против. Жена моего родного дяди (маминого брата) была из семьи большого рава, первого машпиа [2] ешивы «Томхей тмимим», рава Михоэла Белинера. Она говорила, что мы играем с серьезными вещами. Она не верила, что в наше время молодые люди могут действительно вернуться к еврейскому образу жизни.
Перед Рош а‑Шана 1982 года к нам в дом пришел Гершон Розенштейн, доброй памяти. Мы были отказниками и общались иногда. Он поговорил с нами и сказал, что мы должны начать жить по‑еврейски и открыть дом для других евреев. Мы согласились, но сказали, что не знаем, что должны делать. Он принес нам Хумаш [3] на русском языке. Мы стали его читать. Мало что понимали, но открыли для себя еврейский мир. Суккот мы провели в Малаховке. С семьями Ховкиных и Гарбузов. Они помогли откошеровать нашу кухню. Так мы начали еврейскую жизнь.
Наши религиозные чувства привели к соблюдению заповедей.

У моего мужа и у меня не было братьев и сестер. Мы были единственные дети. Но брит мила [4] была у всех наших родственников‑мужчин.
Никакого еврейского образования не было. Правда, когда мне было лет девять, мой папа вдруг попросил дедушку учить меня ивриту. Дедушка очень удивился и спросил, зачем ему это надо. Папа ответил, что я еврейка и должна знать язык своего народа. Я стала учить с дедушкой алфавит, складывать слова. Но он вскоре заболел и умер. На этом мое еврейское образование закончилось.
С мужем познакомилась на улице. Я гуляла с соседской девочкой возле дома. Он подошел и заговорил со мной. Я не собиралась заводить знакомства на улице и убежала домой. Через несколько дней он пришел к нам, когда меня не было дома, и познакомился с моей мамой. Мне он не нравился, а мама жалела его. Еврейский мальчик, сирота (ему было 16 лет). Он приходил к нам и общался с моей мамой. Потом я решила ему помогать, а потом мы поженились. Хупа [5] у нас была, когда я была беременна вторым ребенком. Мы поехали в отпуск к другу мужа, который женился на девочке из Мукачева. Ее родители были людьми соблюдающими. Они спросили, была ли у нас хупа. Мы ответили, что нам некому было поставить хупу, но мы были бы рады. И там, в Мукачеве, евреи собрали миньян, все подготовили и летом 1974 года мы стали настоящими мужем и женой.

Кашрут соблюдал только дедушка. Мама готовила ему отдельно. Но нам мама варила фаршированную рыбу, эсик‑флейш [6]. Я любила куриный бульон с кнейдлах. Мама сама пекла мацу на сковородке. Все очень любили фаршированную куриную шейку.
Родители никогда не покупали свинину, хотя колбасу и ветчину ели. Для молока была отдельная кастрюлька, в которой ничего больше нельзя было варить.
Родители шабат не соблюдали и даже никогда не говорили об этом. Когда мы стали жить по‑еврейски, мы открыли свой дом для евреев. К нам приезжали шлихим [7], которых присылал Ребе. Они давали у нас дома уроки. Говорили на английском, а я переводила. На уроки приходило много людей, которые хотели познакомиться с еврейством. На субботы у нас всегда было много народу, человек 15–20.
В родительском доме отмечали только Песах. Мой дедушка приносил мацу. Мама готовила фаршированную рыбу и мясо. Мы садились за стол, и дедушка начинал читать агаду. Мы не понимали, что он читает, но сидели и слушали. Даже папа надевал шляпу и сидел за столом. Когда его спрашивали, зачем он это делает, он отвечал, что выход из Египта — событие историческое и к религии отношения не имеет.
Как я уже сказала, мацу на Песах приносил дедушка. В течение года мацы у нас не было.
Йом Кипур ничем не отличался от других дней. Только дедушка соблюдал его.
Про цдаку мы тоже ничего не знали, к сожалению. С похоронами была проблема. Дедушку похоронили, слава Всевышнему, по‑еврейски, как надо. Маму похоронили без таары [8], так как папа был очень против, а себя он завещал сжечь. Поэтому его кремировали. Все они на еврейском кладбище в Востряково. Мама мужа похоронена там же. Папа мужа умер в Израиле и похоронен по всем правилам на Масличной горе. Шива была только по папе мужа в Израиле.
Мы переехали в квартиру на улице Сущевский вал, чтобы быть ближе к хасидской синагоге в Марьиной роще. Религиозная жизнь в синагоге едва теплилась. Туда приезжали пожилые люди в основном по субботам. Материально поддерживал миньян реб Аврум Генин, светлой памяти (похоронен в Израиле). Постепенно там стали появляться молодые люди. Давид Карпов, Лева Фридлендер, Шимшон Ровский, который даже жил там какое‑то время. Со временем Ури Камышов открыл там небольшую ешиву, в которой учились несколько молодых людей. Мой муж был там неофициальным габаем [9]. Мы стали приглашать в синагогу иностранных гостей и шлихим. Сначала старики ругались. Они боялись, что власти закроют синагогу. Но мы были под покровительством Любавичского Ребе и не волновались. В синагоге появились молодые прихожане, ожила религиозная жизнь. Начали ставить хупы, устраивали совместные праздничные трапезы, праздники для детей. Все это под неусыпным присмотром комитета по религиям [10].

Мы все время общались с прихожанами центральной синагоги на улице Архипова и синагоги в Малаховке.
Нас очень поддерживали евреи мира. Ребе все время посылал шлихим, которые проводили уроки Торы и хасидута для мужчин и для женщин. Привозили сидуры [11], талиты, кипы, даже тфилин, а также кошерную еду, лекарства. У нас дома врачи из Америки проводили приемы и консультации для желающих. Ребе знал обо всех евреях, собиравшихся ехать в Россию по своим делам, и через организацию «Эзрат ахим» передавал еврейские книги, предметы культа. Туристы оставляли свои видеокамеры, фотоаппараты, часы и даже иногда одежду (дубленки). Все это продавали на черном рынке, а деньги шли на общину.

У нас трое детей, слава Всевышнему. Две дочери и сын. Одна дочь родилась в 1969 году, другая в 1974‑м, а сын родился в 1981‑м. Все, слава Б‑гу, живут по‑еврейски. Воспитывают детей в духе Торы и хасидута. Все живут в Израиле. Одна дочь открыла школу по шитью и конструированию одежды. Другая занимается медицинским массажем, а сын работает в муниципалитете Иерусалима. У старшей дочери девять детей и много внуков. У средней шесть детей и тоже много внуков, спасибо Всевышнему. У сына пять детей. Все учатся в Хабаде.
Мы были в отказе 13 лет и все это время вели активную деятельность среди евреев. Мой муж по указанию Ребе даже построил микву в синагоге Марьиной рощи, что было большим чудом в те времена.

В Земле Израиля мы обрели настоящее еврейское счастье. Построили дом, посадили сад, пустили корни. Мы все время работали. Я работала в Министерстве образования, а потом — в ешиве «Неве Шмуэль» в Эфрате. Саша работал в Хабаде, был также водителем автобуса, а последние годы работал с равом Моше Азманом в Киеве. Он уже выполнил еще одну мицву — он похоронен в земле Израиля на Масличной горе.

Примечания
- ↑ Вернулся к религии.
- ↑ Духовный наставник.
- ↑ Пятикнижие Моисеево, Тора.
- ↑ Обряд обрезания.
- ↑ Еврейская свадебная церемония.
- ↑ Кисло‑сладкое говяжье жаркое.
- ↑ Посланники Любавичского Ребе.
- ↑ Омовение и очищение тела усопшего.
- ↑ Староста синагоги или общины, ведающий хозяйством и финансами.
- ↑ Совет по делам религий при Совмине СССР.
- ↑ Молитвенники.
Источник
Издание: журнал «Лехаим» (Москва), издатель — ООО «Книжники»
Опубликовано: 14 августа 2023, статья журнала
Фотографии: 8, подписи и источники снимков — как в первоисточнике